Я сунула замотанную в тряпку курицу Саше, схватила топор, скомандовала: «Ложь её и держи за ноги!» и одним ударом отрубила голову. Голова защелкала клювом и упала в опилки. Саша держал испачканную кровью тряпку, в которой ещё дергалась незадачливая птица. Потом отпустил. Мы молча прошли мимо крыльца , Саша постучал в окно:
– Ба, забери на колоде.
На улице звенели удары мяча о биту – ребята играли в лапту.
По укропам можно сверять часы. Ровно в шесть полетели их «подарки». Ложатся стабильно —куда попало, но в радиусе трассы и жилых строений.
В подвал здания-располаги бежать опаснее, чем оставаться на месте. Поэтому мы с военкором прячемся в опорнике, возле которого сидим. Земля гудит и дрожит от прилётов – вибрация идет даже от дальних попаданий. От свиста закладывает уши. Я смотрю в глаза парнишке-военкору и думаю о том, что Володя погиб в Чечне. Война догнала его поколение раньше. Нас с Сашкой она догнала на Донбассе. Сашка ушел добровольцем.
Хватит войны и поколению этого парнишки-военкора, который так внимательно слушал про курицу, жалел её, но не боится обстрелов.
Надежда Сайгушева. НАД ДОНБАССОМ ВОЙНА
Отделилась душа от тела,
Улетела в рай…
Ну, какое убийце дело,
Что на улице май…
Что дрожит, отражаясь, небо
В чистой глади озер,
Караулит кусочки хлеба
Голубиный дозор.
Что пьянит ароматом нежным
Вишен розовый цвет,
И туманом укрыт безмятежным
Украинский рассвет.
Но взрывается глухо и жарко
Над Донбассом война,
На аллеях цветущего парка
Умирает весна…
Несколько лет война тянулась вяло. Где-то грохотало и взрывалось. А потом ударило со всей силы!
Объявили эвакуацию. В спешке собирали сумки и чемоданы. Бежали к месту сбора.Автобус уже стоял. Вокруг выли: в салон пускали только женщин и детей.
Жена вцепилась в него, Аленка и Ванька повисли на руках: «Папа, ты с нами…»
– Я потом приеду, догоню вас…
А водитель уже закрывает двери.
Стряхнул с себя жену, ребятишек. Успел просунуть руку в щель, задохнулся от боли. Кто-то подскочил, стали помогать, открыли. Впихнул своих. Даже не попрощались… Автобус, тяжело переваливаясь, покатил, следом за ним – бабий вой.
Потом протащился еще один, голосящий и плачущий, потом еще…
Некстати подумалось: чемодан тоже уехал, надо пойти домой, взять запасной свитер и бритву.
Подойдя к дому, ничего не понял, вяло удивился: из окна кухни торчало дуло танка. На втором этаже метались темные тени. Окно с треском распахнулось, из него стали махать чем-то белым.
В спину ему ткнулось холодное и твердое. Люди с автоматами повели на площадь.
Подумал: «Расстреливать». Нет, расстреливать не стали. Толкнули в толпу. Всем желающим раздавали оружие. Обрадовался: «Будет чем защитить семью». Потом одумался: с оружием из города не выйти!
Выбрался из толпы. Надо искать своих. «Их же в Одессу повезли? Найду!»
Дороги перекрыли. Он то натыкался на посты, то оказывался в центре перестрелки. Метался между ранеными, кого-то перевязывал. Кого-то вытаскивал из-под завалов. Потерял счет часам, а потом и дням.
А ноги куда-то шли. Все еще надеялся отыскать дорогу к своей семье. Ходить по улицам не боялся: умел правильно произносить проверочное слово: «паланыться».
Неба не было. Вместо неба – черный дым. Оказался возле горящего дома. В изнеможении опустился на грязный ящик. Окоченевшее тело потянулось к огню. Кто-то сунул в руки горячую кружку. Жадно начал глотать мутный кипяток. Зажмурился от восторга. Кипяток быстро закончился. Затуманенное сознание прояснилось от голода. Вокруг на таких же ящиках, понурившись, сидели люди. Молчали. У всех одна история.
Один чудак в ярком костюме лыжника скособоченно, как сорока, мелкими шажками ходит от одного к другому, бормочет, пытаясь заглянуть в глаза:
– Оглянулся, а дома нет… Одни щепки… И горит… А там же Танька, дети… –И так – по кругу, снова и снова, от одного к другому.
Когда сидеть стало невмоготу, пошел… куда-нибудь… Искать дорогу к своим. Наткнулся на широкие ступени. В черном проеме не было двери. Люди выходили и входили. Он тоже зашел. Под ногами хрустело стекло, в разбитые окна налетал ветер со снежной крупой.
Темные фигуры копались в кучах разбитой мебели и посуды. Искали что-нибудь пригодное для жизни. Для жизни? А она где-то есть?
Побродил по захламленным помещениям. В дальнем углу наткнулся на запакованные подушки и одеяла. Схватил подушку: может, получится где-нибудь поспать… Нет, лучше одеяла. Их можно обменять на кусок… хоть чего-нибудь… Поесть.
На крыльце споткнулся. Но не упал. Сильные руки подхватили. Много рук… Вырвали одеяла, потащили куда-то. Какая-то тетка вцепилась ему в волосы и злобно кричала:
– Бей его! Не будет мародерствовать!
Притащили, плотно примотали к дереву. Щекой почувствовал холодную шершавую кору. Кто-то орал в ухо:
– Посмотри на меня! Не отворачивайся от камеры! Скажи, как тебя зовут!
Он бы сказал. Да имя свое забыл. И губы почему-то слиплись и не открывались. Тело превратилось в кровавый кусок боли. Голова на тонкой шее от ударов дергалась и тряслась. Он еще успел подумать: «Господи! Забери меня…»
И ушел… в пустоту.
Проехали город. Тяжело переваливаясь, автобусы ползли по рытвинам и ямам. Земля за окном все чаще и чаще фонтаном рвалась к небу.
Остановились – дорогу перекрыли танки. Подошли военные – на груди автоматы. Водитель выскочил, стал что-то кричать, замахал руками. Солдат лениво, не целясь, выстрелил в упор. Водитель упал.
Военный залез в кабину, повел сам.
Свернули на проселочную дорогу. Объехали город. Оказались на шоссе. Автобусы медленно продвигались вперед, за ними прятались танки.
Потом все смешалось: дым, пыль, небо, земля. Самых маленьких затолкали под сидения, постарше – уложили на пол. Женщины нависли над ребятишками, прикрывая их от пуль и осколков.
Рация у военного затрещала, он остановился и выскочил из автобуса. Побежал к своим – совещаться.
Зинка, в детстве бойкая девчонка, прыгнув пантерой, оказалась за рулем. И ударила по газам. Автобус «взлетел». Следом кинулся другой, третий…Вдогонку стреляли танки. Последний автобус перевернулся и загорелся.
Слез уже не было. Ребятишки молча таращили глазенки, полные ужаса. А Зинка все давила и давила на газ.
Кругом выло и взрывалось. Потом стихло. Сколько времени мчались по дороге, никтоне знает. Вдалеке опять показались танки. Другие. С большой буквой «Z». Зинка, не оборачиваясь, рявкнула в салон:
– Что-нибудь белое!
А бабы уже махали в открытую дверь всем, что попало под руку. Медленно, осторожничая, подъехали к танкам. Навстречу вышли военные, сняли руки с автоматов, жестами показали: «Не тронем…»
Дальше автобус вел военный, впереди и по бокам прикрывали танки.
Зинка ввалилась в салон. Ее погодки, пятилетний Сашка и шестилетний Лешка, за все время не проронили ни звука. А тут уткнулись в мать. Она обхватила мальчишек.
Затряслась от беззвучных рыданий.
Въехали в город. Что-то постоянно взрывалось, вокруг падали горящие осколки. Охватила апатия. Как остановились возле кирпичного здания, никто не помнит.
Над дверью – вывеска: «Школа». В спортзале ровными рядами разложены маты и матрасы с подушками. На матрасах – белье в пакетах.
Так и просидели всю ночь молча, сбившись в кучу.
Только через несколько дней ребятишки стали отходить от мам. В углу на ковре стояли коробки с игрушками, детские столы и стулья. На столах – фломастеры и альбомы.
На рисунках этих дней только черное и красное пламя. И среди пламени – маленький горящий автобус.
Мечтали узнать, как там свои. Связи не было. А потом призывно мигнул экран. Один, другой… Заголосили. Дрожащими руками стали тыкать в телефоны.
Услышать бы волшебное слово – ЖИВОЙ…
Федька сидел на тучке и весело болтал ногами. Ему было легко и свободно! От полноты чувств он подпрыгнул и сделал сальто. Смутился, присел на место.
Далеко за горизонтом небо обнималось с землей. Отсюда, свысока, все казалось маленьким и незначительным! Федьке хотелось улететь далеко-далеко, ночто-то удерживало его на месте. Какая-то смутная тревога.
Внизу то ли стоял, то ли висел человек, крепко примотанный к дереву скотчем:ноги подкосились, руки упали вдоль туловища.
По серой дороге двигались игрушечные танки с белой буквой «Z» на боку. Между ними – машина с красным крестом.
Танки остановились, из машины выскочили люди в белом, подбежали к дереву, помахали руками. Потом принесли носилки.
– Не хочу!!! – Федька вцепился в тучку, но душа уже стремительно неслась вниз – в холод и боль. Он оказался на носилках, замотал головой, пытался встать, что-то сказать, но тело не слушалось.
Сначала Федька куда-то плыл, потом его резали, кромсали, штопали. Несколько раз онулетал в спасительную темноту, но его возвращали и заставляли дышать. Наконец, спеленали и оставили. Он согрелся и уснул…
Проснулся Федька из-за солнца. Правый глаз щекотал теплый луч. Левый не открывался.
Он хотел сесть, но острая боль заставила притихнуть. Отлежавшись, попробовал оглядеться. Вокруг стояли больничные кровати, на них лежали коконы в камуфляже. Приглядевшись, понял – это люди, с ног до головы замотанные в бинты. По бинтам расползлись пятна от крови, йода и зеленки.
Вокруг шелестели голоса. Прислушался. Какая-то русско-украинская речь.
«Как до Майдана», – мелькнула мысль.
– Мужик, слышь, мужик, – хриплым шепотом позвали справа, – посмотри, у меня ноги есть? Посмотри, а…
Приподнялся, вглядываясь в очертание ног под тонким солдатским одеялом.
– Вроде есть.
– А вы что, Геннадий Александрович, ног не чувствуете? – В палату стремительно вошел врач.