д по улице, отмахиваясь от истошных криков матерей. Из-за поворота выкатилось железное вонючее чудище. Грозно выставленное вперед орудие еще дымилось, а из огромной башки высовывался мужик в шлеме.
– Твою ж мать! Уйди с дороги! Передавлю ж всех к ядреной фене! – заорал он.
– Наши! – будто одной грудью, выдохнули измученные люди.
Они выжили!
Отца семья дожидалась все в том же погребе. Он вернулся в начале 44-го. Пустой правый рукав гимнастерки был заправлен под ремень. Вместе с сыновьями и такими же, как он, демобилизовавшимися по ранению, калеками они переложили печную трубу, закрыли крышу. Со временем дом заулыбался стеклами окон и резными наличниками.
В благодарность за сохраненных детей отец одарил мать еще одним сыном…
Время шло, мальчишки подрастали и покидали родное гнездо, разлетаясь по разным сторонам большой страны. Они редко навещали стариков, занятые своими взрослыми неотложными делами. Рядом оставалась только Танька. Она выправилась, округлилась, где нужно, налилась робкой девичьей красотой. Нашлась пара и для нее, родились дети. Муж быстро осознал нехватку мужского населения после войны. Но всегда возвращался к своему «воробышку», винился, каялся, клялся, и через короткое время очередная соседка гордо вывешивала его стиранное исподнее в своем дворе…
На фронте муж пристрастился к боевым ста граммам, да и каждая новая пассия рада была угостить его самогоном или настоечкой. Однажды он замерз пьяный под чужим забором…
Один за другим ушли отец с матерью, оставив Таньку хозяйкой в доме.
Сыновья выросли и в свое время, так же, как и когда-то братья, отправились покорять большой мир. Жизненный круг замкнулся, и Танька осталась доживать свои дни с дочерью, тоже рано овдовевшей.
Давно уже для окружающих она перестала быть Танькой. Татьяной Васильевной ее называли в сельсовете, когда вручали орден. Постепенно переходя от «мамочки» к «бабуле», она дожила до «старой бабули».
И вот не осталось на этом свете никого, кто помнил ее Танькой…
Танька медленно возвращалась к реальности. Смерть снова обошла ее стороной.
Кошка дремала, свернувшись клубочком, в ее ногах. Никто точно не смог бы сказать, которое по счету поколение Мурок жило в их доме. Каждая из них была умницей и мышеловкой. Только белые пятнышки оказывались то на грудке, то на лапках, то на кончиках хвоста или ушей очередной черной красавицы.
В зале привычно бубнил телевизор. На кухне гремела посудой Олька – младшая внучка. Она наконец-то развелась со своим непутевым мужем и вернулась в отчий дом с тремя белобрысыми пацанятами-погодками. Пятое поколение семьи наполнило живой суетой стены крепкого, на века построенного дома. В Танькиной голове лица правнуков мешались между собой и с лицами сыновей, младших братьев, когда-то таких же ладных и белоголовых. Она постоянно путала их, называя именами еще живых или давно ушедших родственников. Мальчишки устроили из этого игру. Они спрашивали старую бабулю, как их зовут, а когда та в очередной раз ошибалась, шумно веселились. Танька замолкала и отворачивалась к стене. Озорникам доставались подзатыльники от матери или бабушки. Но все вскоре повторялось. Сейчас мальчишки по случаю солнечного майского дня носились с криками по двору.
Олька принесла завтрак. Танька медленно перетирала кашу беззубыми деснами, уставившись пустым взглядом перед собой. Дочь уже месяц как уехала в Киев к старшей внучке, у которой родился поздний выстраданный ребенок.
День тянулся и тянулся, неотличимый от вчерашнего. Танька несколько раз проваливалась в свои сны, просыпалась и снова уходила в забытье. Словно сквозь туман, она слышала, как Олька загоняла пацанов домой, поесть. Несколько раз внучка тормошила ее, чтобы перевернуть, обработать и покормить. Танька молча подчинялась грубовато-бесцеремонному обращению с опостылевшим телом. И, как только ее оставляли в покое, реальность мгновенно исчезала…
Она проснулась внезапно. Очередной сон о далекой войне был настолько реальным, что ее кровать даже всколыхнулась от ударной волны.
Танька открыла глаза. За окном только занимался рассвет. Но горизонт пламенел не от поднимающегося солнца, а от отблесков пожарища. Вдалеке мерно бухали пушки.
Олька выскочила в залу полуодетая, растрепанная, с обезумевшими глазами. Она металась от окна к окну, пытаясь понять причину трясения земли. Младший бегал за ней, вопя от страха. Старшие мальчики пока молча стояли посреди комнаты, но худенькие тела их сотрясала нервная дрожь. Олька рванулась было к двери…
– Цыть! – вдруг раздалось из угловой каморки.
Все замерли от неожиданности.
Олька с открытым от удивления ртом прошла к бабуле. Та сидела на кровати.
– Цыть, малявки, я сказала!
Олька вообще уже забыла, когда в последний раз слышала голос бабули, а уж командирского тона та вообще никогда себе не позволяла.
Но Таньке было не до нее. Она четко раздавала указания.
– Мелкого давай мне! Закладывай подушками окна, чтобы стекла не повылетали! В погребе обстрел пересидим, а дальше, как Бог даст! Набери воды во фляги! Возьми одеяла! Собери еды! Сама оденься, детей одень! Да потеплее! Мне подай халат и боты! Да палку мою найди! Газ перекрой! Электричество отключи, лучше рубильником! Свечи, свечи возьми! Там они, у меня в комоде!
Олька со старшими детьми носились по дому, подчинившись Таньке.
Наконец они выбрались из дома и, пригибаясь, двинулись к старому погребу. Последней вышагивала Мурка. Танька, тяжело опираясь на палку, с трудом переставляла отвыкшие от ходьбы ноги. Олька хотела было ей помочь, но Танька отправила ее вперед, обустраивать детей.
Когда Танька с Муркой доплелись, Олька уже соорудила из одеял лежанки в ларях, освобожденных от картошки, укрепила в консервной банке свечу и раздала всем по куску хлеба с салом. Танька положила в рот сало и долго перекатывала его во рту, вспоминая забытый вкус. Кошке тоже досталась доля. Она аккуратно подхватила розовеньким язычком свой кусочек, несколько раз жевнула, широко раскрывая пасть, и через мгновение уже довольно облизывалась. Хотя далекие взрывы все еще сотрясали их укрытие, невозмутимо вылизывающаяся Мурка всех успокоила. Дети перестали вздрагивать и даже задремали.
Танька провела ревизию картошки, морковки, свеклы. Банок с заготовками к весне осталось достаточно. Дети, избалованные покупными сладостями, практически не ели варенья. Из засолок к столу хорошо шли только огурцы. Помидоры, квашеная капуста, закрутки из баклажан и кабачков стояли почти нетронутые.
– Теперь все уйдет! – пробормотала Танька…
Обстрел закончился часа через два. Первой наступившую тишину почуяла Мурка – заскреблась, запросилась на выход. Люди осторожно пошли за ней. Поднявшееся солнце еле пробивалось сквозь плотный черный дым. Дом, покинутый в спешке, встретил их разгромом и сумраком от закупоренных окон. Электричества не было, газовая плита тоже не подавала признаков жизни. На экране простенькой кнопочной Nokia не высветилось ни одного деления связи. Олька без сил опустилась на стул. Хотелось орать от беспомощности, она еле сдерживалась, боясь напугать детей.
Танька подошла и протянула деньги, завернутые в платок.
– Вот деньги! Беги до магазина! – деловитый голос привел Ольку в чувство.
Олька попыталась возразить. Деньги эти были тщательно откладываемые с пенсии, «гробовые».
– Бери, говорю! Сейчас они нужнее! А меня, поди, на земле не оставите, похороните!
Олька взяла деньги и стала собираться. Танька наставляла:
– Купи тушенки, растительного масла, муки, спички, мыла и чая. Сахара, если денег хватит. Хлеба побольше, лучше ржаного. Белый пышный, да пустой внутри. Сухари из него делать бессмысленно, рассыплется крошками. Старшеньких возьми с собой, пусть помогают! Брось ты эти пакеты! Сумки да рюкзак бери!
Олька с детьми ушли, а Танька попробовала растопить печь. Огромная и добротная, она стояла в центре дома. Ее оштукатуренные бока белели во всех комнатах. Устье на кухне давно было накрепко закупорено за ненадобностью. Когда провели газ, дочь и внучка постоянно уговаривали Таньку снести печь. Дескать, и места много занимает, и толку от нее теперь никакого. Танька была непреклонна: пока она жива, печь останется. Мало ли что в жизни может приключиться.
Танька послала мелкого принести полешко от бани. Сообразительный четырехлетний малыш, отдуваясь и покраснев от натуги, притащил сразу три. Танька отковыряла заслонку, настрогала ножом тонких щепочек, сложила их шалашиком внутри печи и подожгла. Но огонь не занимался. Танька проверила поддув, еще раз задвинула и выдвинула вьюшку, но ничего не помогало. Старый да малый, уморившись, уселись рядышком.
В дверь робко постучали, и, не дождавшись ответа, вошел мужчина. В полумраке он не сразу их разглядел. Танька с трудом, но признала Андрюху – пропащего мужа Ольки. Танька давно его не видела, да и почти во все их встречи он был пьян. Сейчас его отекшее лицо было гладко выбрито, а глаза смотрели ясно и виновато:
– Здравствуйте вам! Есть кто дома?
– Кому надо, все тут! – грубовато ответила Танька.
Глаза Андрюхи привыкли к темноте, и он увидел в глубине кухни старуху с прикорнувшим к ней младшим сыном.
– Николенька! Колобок! Это я, папка твой! – Горло Андрюхи перехватило, и конец фразы он прохрипел.
Мелкий его не помнил; Олька развелась, когда ему не было и года. А Андрюха, занятый поисками пойла, не очень-то заморачивался встречами с сыновьями. Мелкий недоверчиво глянул на Андрюху из-под белесых бровей, засопел и тут же спрятался за худой Танькиной спиной.
– Что принесло этакого ясно-сокола к нам? – поинтересовалась Танька.
– Ночью обстрел был. Хотел узнать, как вы. Может, помощь какая нужна?
Танька быстро сообразила.
– Нужна! Печь не разгорается – верно, трубу забило. Почитай, уж лет тридцать, как не топили. Надо на крышу лезть, трубу прочистить. Справишься? Не то я сама, как-нибудь.
– Ты, бабуля, на крышу только на метле сможешь добраться, – обрадовался Андрюха. – Давай, чем в трубе шуровать. В момент сделаем.