Дальше все походило на обычный допрос, но к главному капитан перешел не сразу.
– Гражданин Семенчук, вы участвовали в боевых действиях на Донбассе?
– Участвовал.
Капитан изучающе посмотрел на Юрку, словно пытаясь понять, что это за человек такой, что сам под пули полез. Ему лично вполне уютно сиделось в его кресле, и променять его на окоп он бы в жизни не согласился.
– И после всего этого вы поехали на Украину?
– Надо было, вот и поехал.
– Хм, надо. Лучше бы сидел и не дергался. – В голосе капитана вдруг послышалась нотка сочувствия. И Юрка подумал: а может, пронесет, отпустит?
Но недолго музыка играла. Капитан уставился на свои бумаги, и снова зазвучали казенные, липкие к мягким креслам, заученные с курсантских времен, слова.
– Итак, гражданин Семенчук, на каком основании вы пребывали на территории Украины?
– Имею украинский паспорт, вот на этом основании и пребывал.
– Хм, и как вас пропустили украинские пограничники?
– Так и пропустили, – слукавил Юрка, – паспорт посмотрели и пропустили. А вы что? Не пропустите?
– Здесь вопросы задаю я! – сказал, как отрезал капитан, и пустил на Юрку облако сигаретного дыма. Куда только подевался сочувственный тон?
Юрка жадно вдохнул – хороший табак курит.
– Значит, они пропустили, хм, – продолжал пограничник с каким-то внутренним напряжением в голосе.
Капитан откинулся в кресле, посмотрел в потолок, поворошил рукой бумаги на столе. Он явно готовился объявить Юрке неприятную новость, но что-то его удерживало. Где-то, в глубине души, у него кошки скребли, и было ему противно и стыдно выполнять то, что он называл своей работой, а перед подчиненными, выражаясь высокопарно, – службой Родине. Ведь он вообще-то был нормальный мужик, и дома да с друзьями костерил почем зря и бандеровцев, и свое начальство. Но тут он был при исполнении, и погонами своими дорожил. Куда ж он без них? На стройку, в охрану за четвертак? А семью кто кормить будет? Такие, как этот, идейные? Нет, он дорос до капитана и метил в майоры, потому что твердо знал: мысли свои оставляй дома, а на службе есть приказы и инструкции. Но все же сдавать хохлам этого ополченца было неправильно, а не сдавать нельзя. Капитан вздохнул и отвел взгляд в окно. Там на березке колыхались первые желтые листья. Взгляд отдыхает.
Наконец тишину прервала дама в погонах. Она выковыряла себя с места, сделала несколько шагов и протянула исписанный лист бумаги начальнику.
– Саш, подпиши вот тут. – Старпрап ткнула в низ документа длинным ухоженным ногтем с прозрачным маникюром и с некоторым любопытством посмотрела в Юркину сторону.
Капитан подмахнул и продолжил ковыряться в бумагах. На Юрку снова смотреть избегал. Наконец, видимо, капитан нашел то, что искал, или просто решил перестать ломать комедию.
– Так, гражданин Семенчук, на Украине месяц назад вы объявлены в розыск за участие в незаконных вооруженных формированиях, как вы их границу прошли – загадка.
– Так то ж на Украине, – уцепился за эту ниточку Юрка, – мы же в России!
– В России, да, – подтвердил капитан, – но у нас есть конвенция СНГ 1993 года о правовой поддержке, согласно которой мы должны выдавать преступников и находящихся в розыске.
– Я не преступник, я воевал в ополчении, два раза был ранен. За Донбасс, за Россию воевал. Не штаны в конторе протирал, как некоторые!
– Но-но! – Голос капитан внезапно зазвенел, как металл. – Без намеков, каждый делает свою работу. За оскорбление должностного лица при исполнении…
Тут капитан-Саша попробовал строго посмотреть на ополченца, но не выдержал его сверлящего взгляда и оборвался на половине фразы. После короткой паузы продолжил:
– Мы неукоснительно следуем приказам и нашему, российскому, законодательству.
И последние три слова капитан произнес на пониженном тоне, тихо, взглядом избегая Юрку.
– Вот в этом-то и беда, доследуетесь, – зло процедил Юрка, и, злорадствуя смущению погранца, загнал гвоздь еще глубже – протянул вперед руки, – ну, что там в конвенциях написано – наручники одевать надо?
– Обойдемся. – Капитан испытывал неловкость от всего происходящего и хотел побыстрее закруглиться. – Катя, позови Ломова с двумя бойцами.
Прапорщица снова вылезла из-за стола и направилась к выходу, а капитан вдруг посмотрел на Юрку и совсем другим голосом, с явным сочувствием спросил:
– Чего ж тебя понесло туда, чего не сиделось на месте?
– Тебе не понять, капитан, в инструкциях об этом ничего не написано… – И уже ни к кому не обращаясь, себе под нос пробубнил: – Достал-таки оборотень бандеровский, через всесильные бумажки достал.
***
Семенчук Юрий Михайлович был выдан украинским властям в ноябре 2017 года, в канун столетия Октябрьской революции. В этот день капитан-Саша с прапорщиком-Катей выпили, запершись в кабинетике, по сто грамм коньяка за бывший светлый праздник. А Семенчук попал в СБУ, там его истязали, били, особенно по голове, ломали об нее мебель, но никаких показаний не добились, никого не сдал Юрка. В Донецк он вернулся по обмену полтора года спустя. За это время в Каховке умерла его мать, ухаживать за которой он поехал в том злосчастном семнадцатом году.
Юрка пережил мать ненамного, голова страшно болела, он глушил боль водкой, но не помогало, в мае двадцатого, аккурат в разгар ковида, он помер в донецкой больнице. Врачам было не до него, даже диагноз просто переписали из истории болезни – черепно-мозговая травма.
Надежда Сысоева. РЫЦАРЬ НАШЕГО КЛАССА
Наш класс был обычным, как сотни и тысячи других классов по всей стране. Интересно, правда, что было нас ровно пополам – одиннадцать девчонок, одиннадцать мальчишек. И еще мы были довольно дружны. То ли время такое было, то ли подбор ребят, то ли классный руководитель умело направлял наши действия и эмоции в нужное русло. Тогда мы этого всего не понимали, но жили дружно и весело. В классе помогали друг другу, где подсказками, где давали списать слабым ученикам, где просили за одноклассников учителей. В общественной жизни шефствовали над ветеранами, копали картошку в совхозе, летом подрабатывали, где могли, зарабатывая себе хоть на какие-то вещи, помогая этим своим родителям. Нам казалось, что все обычно, как у всех. А вот теперь, проводив в последний путь нашего одноклассника Сергея, мы сидели и вспоминали нашу школьную жизнь. В деревне ведь с горшков вместе: сначала ходят в один детсад, потом в школу. И вроде знают друг друга с младых ногтей, а вот поди ж ты…. Оказывается, нет.
Один за другим мы вспоминали эпизоды нашей жизни до этого дня. И выходит, Серега был удивительным человеком, всегда готовым заступиться за любого слабого, помочь кому-то в беде. Во втором классе он вытащил из ямы провалившегося туда Яшку Смирнова, донес его до дома и сдал с рук на руки его матери. Но пока они ездили в больницу, пока Яшка в гипсе сидел дома, они как-то и забыли, что это Серега – его спаситель, и никому ничего не сказали о его участии в этой истории. Таня Васечкина вспомнила, как на нее в пятом классе кинулась собака, а Сергей не побоялся встать между ними. Танька закричала, а он не испугался. Он стоял как стена, и собака отступила. А Танька, проплакавшись, тоже никому не рассказала об этом. Стыдно было признаться, что испугалась.
Виктор сказал, что Сергей класса с девятого частенько подрабатывал ночным грузчиком в магазине. Мама вырастила его одна, денег в тяжелые годы очень не хватало, а там ему платили продуктами, и это помогало им выжить. А девчата вспомнили, как еще поддразнивали его, что он на дискотеку не ходит, девчонок, мол, боится. Ирина призналась, что однажды вечером к ней пристали пьяные подростки. Она уже думала, что все, не отбиться ей от них. А тут Серега. В руках дубина такая… Разбежались они. А Серега ее проводил, сказал, что спешит, и ушел. На работу, значит, торопился.
Так мы сидели и вспоминали нашего одноклассника Сергея Громова, который погиб во время специальной военной операции на Украине, вытащив из-под огня своего боевого товарища. Он тащил его от бронетранспортера до своих и, не дойдя до них несколько метров, погиб от осколков разорвавшегося снаряда. И мы знаем, что он просто не мог иначе. Что он всегда был именно таким – готовым любому прийти на помощь. И здесь, на его поминках, мы все поклялись, что не оставим его мать, будем помогать ей и заботиться о ней так, как сделал бы это ее сын – Сергей Громов, рыцарь нашего класса.
Ольга Сноу. ВОРОТА В АД
Гром пристроился на деревянном крыльце и привалился спиной к двери. Он устал. Чертовски устал. Раньше ему казалось, что нет ничего утомительнее сессий, во время которых он спал урывками и ел через раз, или первых месяцев после рождения дочери, когда сна не было вовсе, но тогда он чудовищно ошибался. Гром бы многое отдал, чтобы вернуться в то время, только это невозможно, да и вряд ли исход был бы иным… Он уже давно понял, что рано или поздно оказался бы здесь, в месте, где голод и холод – это уже привычно, это показывает, что ты все еще жив; в месте, где умирают мечты, зато появляется надежда; в месте, где друзья в буквальном смысле готовы отдать за тебя жизнь, – на войне.
Майдан не был началом ада, нет. Скорее, таймер взрывного устройства отсчитывал время: учительница физкультуры отказывается называть его Дмитрием и зовет Дмитро; в старших классах некоторые ребята внезапно начинают говорить на украинском, если так можно назвать их корявый суржик; в университете парочка преподавателей на лекциях говорят что-то о национальной принадлежности, призывают к сознательности; дочку в саду зовут Марийкой, а не Машей; на работе он впервые отчетливо и открыто слышит: «советская оккупация» – это все и многое другое годами отсчитывалось на таймере, а потом вылилось в «кто не скачет, тот москаль», «резать русню» и прочее. Майдан стал взрывом, после которого приоткрытые до этого ворота в ад распахнулись, выпуская оттуда смерть.