Почему сисадмин Дмитрий Громов взял в руки оружие и стал Громом? А могло быть иначе? Его дед освобождал от фашистов Украину и Польшу, до Берлина дошел, орденов – полная грудь, и вдруг все это стали называть оккупацией, начали уничтожать мемориалы, перевернули с ног на голову историю, заменили героев. Его дед сражался за то, чтобы Бандеру называли героем, заставляли детей петь «Батько наш – Бандера» и ставили убийце памятники? За это дед и миллионы советских солдат сражались?!
Гром тогда успел отправить жену и дочь к родственникам в Россию, а сестру – нет… И похоронить не смог, потому что после взрыва дома некого и нечего было хоронить. Сестра хотела до конца оставаться рядом с мужем… Так и вышло.
Ночной прохладный воздух немного помогал в борьбе с сонным мороком. Гром коротко выдохнул и вгляделся в освещенную бледной луной дорогу, узкой змейкой извивающуюся за забором дома, в котором они разместились на ночлег. Никого. От его внимательности зависели жизни всего отряда. По периметру было еще несколько человек в карауле, но здесь каждый должен был выкладываться за двоих, чтобы выжить.
Скольких они уже потеряли? Страшно считать. Но никто не собирался отступать, потому что некуда. За их спинами остались те, кто не захотел или не смог уехать: старики, женщины, дети – их не пощадят. Не добили все же фашистов в 45-м… И кто бы знал, что спустя десятки лет фашистская гадина снова поднимет голову… И это после Бабьего Яра, Житомира, Краснодона, Корюковки? Или этого недостаточно? Так ведь было куда больше! А Бандеру в герои – это как? Тоска по Волынской резне? Это вообще вне человеческого понимания! УПА возродить? Безумцы… сумасшедшие…
У Грома в голове не укладывалось, что люди могли забыть те зверства, которые творили фашисты и их пособники. Хотя и людьми их называть… Даже животными нельзя. Так, выродки.
Он смахнул выступившую от злости слезу. Вранье, что мужики не плачут!
От угла дома отделилась фигурка и засеменила к нему.
– Гром, а у вас… у тебя курить есть? – Гришка, совсем еще пацан, неуверенно помялся.
А ведь и он был когда-то таким же зеленым. И плакал, когда впервые убил. Только раз. Просто понял потом, что кто бы что ни говорил, а не в своих он стреляет, нет. Свои детей, стариков и женщин не режут, не пытают пацанов, не глумятся над телами и живые щиты перед собой не ставят.
Гром нервно дернул плечом и зло сплюнул: опять накатило.
Молча протянул помятую сигарету парнишке, чиркнул зажигалкой и кивнул головой, показывая, что тому нужно вернуться на место.
– Спасибо. – Гришка, поежившись от холода, шмыгнул носом и поспешил обратно к углу дома, жадно затягиваясь на ходу.
Гром видел многое на войне, и этот пацан увидит. Неизбежно. И не оградить его никак от ада, в который они все сунулись. А по-другому нельзя. Бежать? Бросить людей на растерзание фашистам? Позволить уничтожить родную землю? Нет.
Из дома вышел заспанный Камаз, присел рядом, закурил и спросил негромко:
– Как оно?
– Тихо.
– Иди, ложись. Остальных через пятнадцать минут сменят.
– А ты чего?
– Не спится.
Грому и самому порой не спалось, когда перед глазами калейдоскоп воспоминаний сменял счастливые дни на вереницу смертей, обезображенных тел, рыдающих и кричащих от ужаса людей. Здесь каждый испытывал такое.
Он похлопал товарища по плечу, поднялся, вошел в дом и пристроился в дальнем углу.
Да, на войне умирают мечты, но рождается надежда, потому что без надежды человек не выживет.
Они обязательно закроют ворота в ад.
Юрий Черкасов. ДВЕ ДОРОЖКИ
КамАЗ нещадно трясло и швыряло. Бойцы подскакивали на лавках и ругали водителя. По тенту барабанил дождь. Я отодвинул полог и выглянул наружу.
Серое небо. Набухшие тучи. Разбитая рокада петляла между холмов. Слева лес. Справа лужи и скрюченные кусты. За нами тащилось еще несколько машин. Меня тронул за плечо сапер с позывным «Батай».
– Командир, где мы?
– Опушка леса у серой зоны, – чуть обернувшись, бросил в ответ.
Бойцы горестно взвыли. Неизвестность – главная беда воина. Одно радует – день нынче, хоть и декабрь, дождливый, серый, бесснежный. БПЛА противника по такой погоде нас не отследят.
Колонна остановилась. Захрипела рация, вызывая командиров взводов. Первый, за ним третий… Наконец пришел мой черед.
– Курим, – сказал я своим и спрыгнул на раскисшую землю.
Бойцы радостно загомонили, и тут же потянуло свежим табачным дымком.
Впереди колонны стояла «Рысь». Внутри сидел командир роты с грозным позывным «Свая».
Ротный у нас – золото! Лихой вояка, отец родной, потомственный прораб!
Он вытащил карту и включил фонарь.
– Получен подряд, блин, приказ. Вот квадрат у села Глубокая балка. Ровно в три часа ночи первый взвод устроит громкую имитацию фланговой атаки. Третий – перережет дорогу и активно пошумит в районе блокпоста. Твой, второй – фронтальный удар. Уразумел? Пойдете на цыпочках. С разведчиками противника в контакт не вступать – обходить. Полная тишина в эфире. Доведешь до бойцов под… приказ прямо перед началом штурма. Повторяю, Чтец – перед началом. А то развел, понимаешь, вольницу. Точка общего сбора – старый коровник. Крякнете в рацию, вас заберут. Смету, блин, диспозицию изучил?
– Да.
– Ты ведь эти места знаешь?
– До четырнадцати лет, пока дед не умер, считай все каникулы проводил в селе… Эй, вчера уже спрашивал. Свая, чего виляешь?
– Калитку закрой, Чтец. И молчок, что там бывал. Короче, в лоб пойдешь с точки, на генплане, блин, карте, обозначенной как луг. Вот, зырь, – ротный сделал отметку ногтем. – Расположитесь в районе сросшихся шалашиком сосен. Луг наверняка заминирован. Как стемнеет – разминируете, а начнется пальба – пойдете на штурм опорника.
– Силами взвода взять его будет трудно, – озабоченно вставил я.
– Я сказал «опорник»? – сделал удивленное лицо Свая. – А-а, это штабные напутали. Где им, кабинетным… На самом деле там ПВД – пункт временной дислокации.
– Все экзаменуешь?
– Калитку закрой. Короче, туда на днях завезли какие-то приблуды, и командованию до зарезу охота их получить. Объект нужно взять любой ценой. Слышишь, Чтец, – любой ценой! Он сляпан на скорую руку. Я смотрел кино с БПЛА – бревна перекрытий в один накат, – с истинно прорабским презрением процедил он. – Первый и третий взвод отвлекут внимание и примут весь удар на себя. Счет на минуты. Учти, Чтец, изменишь план – провалишь задание, понял? Эх, блин, с вами бы пойти!
Позавчера он поймал осколок чуть выше предплечья и поэтому не в духе. С ним сейчас лучше не заводиться.
– Чтец, сам же знаешь, что за тебя я любому глотку вырву, – добавил он. – И на то, что придумываешь клику… клички – возражений не имею. Ими пользуются уже во многих подразделениях. А значит, нашей роте – слава и почет. Но прекращай уже свои… перепланировки.
– Могу идти? – сухо спросил я.
Свая кивнул.
На свежем воздухе я закурил, сильно затянулся горячим дымом и гаркнул:
– Второй взвод, вытряхивайся из машин. Стройся по одному!
Ротный слишком горяч. А у меня четверть взвода – новобранцы. Не обтерлись еще, пороху не нюхали. «Утята». Легкая добыча для суки-смерти.
Я прошел вдоль шеренги и каждому «утенку» посмотрел в глаза. Если у кого увижу затравленное выражение или сомнение – отправлю обратно. В бою они точно жертвы. Проверено.
– Жалобы на самочувствие есть? Теперь попрыгали на месте! Услышу звон – отправлю чистить толчки! Цепочкой, за мной!
Взвод в полном составе зашагал к лесу. Ледяной дождь полил еще сильнее.
***
– И как теперь быть, командир? – в отчаянии простонал Батай.
До точки мы без приключений добрались перед сумерками и успели кое-что увидеть. От нас удалялось с десяток всепогодных БПЛА самолетного типа дистанционного минирования крошечными BLU-43/B «Dragontooth». А если по-нашему – «лепестками». Густота засева и разлет этой заразы впечатляли. Несколько штук даже залетели в ложбинку, где мы укрылись.
– Без самоликвидатора, – изучив одну, констатировал сапер. – Это же не конвенциональное оружие!
– Забыл, с кем воюем? – напомнил ему.
«Лепестки» – вещь поганая. Наступишь – не убьет, но ногу искалечит наверняка. И шуму наделает.
Я разглядывал луг в бинокль и скрипел зубами. Сырая стылая слякоть, тут еще подул ветер, а следом зарядами посыпался мокрый снег. Он в мгновение ока выбелил все вокруг. Температура резко ухнула вниз. А потом прошел небольшой дождь и отполировал поверхность луга. Плохо, плохо…
Бойцы начали шептаться. Непорядок. Мы – за два года хлебнувшие и повидавшие всего добровольцы, да только дисциплину все равно надо держать. Черт возьми, самому же до зуда хочется устроить совет, но у меня приказ! Чертова конспирация. Неужели ротный считает, что кто-то способен слить нашу позицию и планы врагу? И тут, словно в насмешку, мой взгляд уперся в обособленную группу «гусаров».
– Рассосались! Гасимся! – ругнувшись в нос, скомандовал всем. – Четкий шухер.
Резко свалилась темнота. Батай подобрался к краю лужка и испытал на прочность наст. Тот захрустел так, что у меня заложило уши.
– Вычеркиваем, – виновато буркнул он, и добавил: – Зато часовых нет.
– Какие еще варианты? У тебя же полный рюкзак всего.
– Сейчас это все бесполезный хлам, – покачал головой сапер. – Миноискатель можно не собирать. У «лепестков» пластмассовая оболочка.
– Ну, а если метнуть этот… якорь на шнуре?
– «Кошку». Нет. Даже если она и пробьет наст, то вряд ли что притащит. Взвесь «лепесток» на руке.
– Раскрутить ее, зацепить на той стороне и перебраться над лужком?
– Покажи: где на той стороне деревья?
– Должен быть выход. Думай.
– Гранатами пробить тропу, а? Пройтись со щупом, а после выложить настил?
– Режим тишины. Ты их по десять штук за раз накалывать собрался?
– Командир, если нам строго через луг, то мы в заднице. Без техники дела не будет.