Внутри почти ничего невозможно было разобрать. Дым, чад, топот, крики, тени и короткие вспышки выстрелов. Кто-то из глубины щедро выпустил автоматную очередь.
– Командир, слева!
Я на рефлексах дернулся вправо, но схлопотал-таки две пули в грудь. Сила удара оказалась такой, что меня отшвырнуло и с метр протащило по какому-то хламу.
– С-сука! – простонал, пытаясь вдохнуть.
Бронежилету хана. Пусть он и с усиленными бронеплитами, но одна раскололась точно. Почему-то всегда в ближнем бою ловишь пули именно в грудь. Мне довелось проштудировать статью об этом феномене. Там говорилось о психологическом эффекте, размере поражаемой площади тела и боевом стрессе. Может, и правда. В голову бойцы ловили пули чаще всего от снайперского огня.
Истошно вопя «Oh, shit!», мимо пробежал неприятель, развернулся, обо что-то зацепился, повалился на меня и начал душить. Я успел высвободить руку, согнул, упер локтем в пол и резко ткнул растопыренные пальцы, целясь ему в глаза. Тот отвалился, завыл на одной ноте, но захлебнулся после автоматной очереди.
Стрельба утихла, и я расслышал звуки отъезжающих машин. Им вдогонку полетел выстрел из РПГ Хлыста.
Позывной «Лаки» погнал чеканить команды:
– Пикеты по ближайшему периметру! Зачистка! Четкий шухер! Собираем трофеи! Белка, ищи приблуды! Раненые есть? Танцора зацепило? Не в ногу, надеюсь? Э, я не понял, а где командир? Батай, зараза, тебе ж было велено его прикрывать!
– Ишь ты, – с трудом поднимаясь, хмыкнул я. – Сегодня же подам рапорт и всех четверых выведу из статуса «гусар». Благо на фильтрации скопилось много новых перебежчиков.
Стрельба слева и справа поутихла. Заухали вражеские минометы.
– У нас четыре минуты. Кто-нибудь из «утят», ведите обратный отсчет, – прорычал Лаки.
Заметались лучи фонарей.
– Командир живой, фух! – облегченно объявил сапер.
Бойцы загомонили между собой:
– Консервация и сухие пайки. Берем?
– Глупый вопрос.
– Минута.
– Глянь, на шевроне написано Академик. Это в смысле ученый?
– Баран, по-английски – Academi. Опа, ребят, а мы зажмурили бойца элитного ЧВК! Сдирай шеврон. Не поверят же.
– Ух, целый ящик гранат РГД!
– Складывай в мой вещмешок.
Я, как и все бойцы, ритуально обошел весь ПВД и заглянул в лицо каждому убитому врагу. На душе посветлело. Восемь – ноль! На-ка, смерть, выкуси! И ни одного знакомого. И ни одного… близкого.
Кто-то раздобыл и подвесил четырехсторонний фонарь.
– Опа, тут виски! Берем?
– Нас командир убьет, а ротный закопает. Потом раскопает и присвоит заначку.
– Так это нормально.
– Две минуты.
– Не вижу я ничего толкового. Где приблуды?
– Белка, выходи из спячки! Оптику всю тащи. Там наверняка что-то новенькое.
– Это не спячка, а сосредоточенность. Снайперское качество, между прочем, – с достоинством парировал тот.
Я изучал найденные бумаги. Порожняк.
– Командир, – позвал Лаки, – тут интересная винтовка на лежанке. И косметичка с именем или позывным, не разобрать.
У меня сердце пропустило удар.
– Дай-ка.
В отличие от Лаки, я прекрасно разобрал надпись. Нос ужалил отголосок до боли знакомого запаха духов. Значит, по ту сторону лужка стояла она. Тоже предавалась воспоминаниям…
– Глянь на винтарь. По-моему, она левша, – добавил «гусар». – Насечки видишь, с какой стороны приклада?
– Похоже. О, Ремингтон! Патроны есть?
– Голяк. Зато гильз полпачки. Понял, к чему я?
– Собирали… ла.
– Теперь считаем их и сравниваем с числом насечек – все сходится. А пули можно выковырять из черепов наших бойцов в этом квадрате. Хороший она снайпер, но каким местом, спрашивается, думала? Левшу же нетрудно вычислить. Теперь повсюду на нее начнется охота.
– Или плохой, – сглотнув горький ком, промямлил я.
– Не понял?
– Ты слышал, чтобы здесь от снайперского огня массово погибали наши бойцы?
– Н-нет.
– Вот и я тоже.
– Хочешь сказать… Да ну?!
– На этой войне все возможно, – в упор посмотрев на него, произнес я.
– Согласен, – потупился Лаки, встряхнулся и добавил: – А теперь вишенка на торте. Калибр 6.8 на 43 мм. Не натовский.
– Считаешь, приблуда? Обскакать нас хотят?
– Если снайперские винтовки начнут бить пусть даже на сто метров дальше – это уже преимущество. А оптика?! – добавил он. – Чистый эксклюзив.
– Но этой больше не стрелять?
– Конечно. Разберут спецы до винтика.
– Угу.
Лаки задумчиво грыз ноготь.
– Командир, а ведь ты прав. Снайпера работают парами, но я не вижу следов второго. Значит, реально испытывался опытный образец в полевых условиях…
Я глянул на Белку и озабоченно произнес:
– Он что, вместо коллиматоров набивает рюкзак фонариками?
– Похоже, – хмыкнул старший «гусар».
– Получается, задание выполнено? – забросив винтовку за плечо, поинтересовался я.
– Угу. Хреново, снайперша ускользнула, – бросил мне в спину Лаки.
– Да, хреново, – тускло подтвердил я, вышел наружу, закурил, глотнул горячего дыма и уставился вверх.
С неба на меня смотрели редкие равнодушные звезды и обглоданная дынная корка луны. Снайперская винтовка гнула к земле. Я ожесточенно тер большим пальцем по ребристым граням до тех пор, пока не пошла кровь.
– Три минуты.
Выплюнув окурок, а за ним и комок вязкой слюны, я скомандовал:
– Валим!
***
Я стоял у края выложенной голышами двойной тропинки через луг. Мимо пробегали навьюченные трофеями бойцы.
– Хлыст, тормози. Ты попал, когда пальнул по драпавшим из ПВД?
– Не. Промазал.
– Да?
– Готов понести заслуженное наказание.
– Ты хоть бы трофеи, вахлак, донес…
Следующим я перехватил Белку.
– Как улов?
– Набрал хренову кучу коллиматоров нового образца.
– Да ну?! Молодец! На цыпочках иди. Стекло хрупкое.
Последним трюхал сапер.
– Ты «лепестки» на тропе-то разложи и снежком присыпь, – посоветовал ему. – Пусть враги призадумаются, как мы проникли в ПВД.
Едва мы скрылись в лесу, как тряхнуло. Зарево осветило небо. Пункт временной дислокации ровняли с землей. Следопыты повели нас назад. Я шел замыкающим. Как всегда, с откатом после боя меня мучили два вопроса. Если встреча произойдет, кто нажмет курок первым? И готов ли на это? Оба ответа мне очень не нравились.
***
Первый и третий взвод запаздывали. Мы укрылись от промозглого дождя в полуразрушенном коровнике, поржали с пустяковой раны Танцора и пустили по кругу бутылку трофейного виски. Вторую оставили целиком для ротного. Пусть маленько размякнет.
Я достал кусок крупной наждачной бумаги, тщательно стер насечки с трофейной винтовки и передал ее Белке.
– Полюбуйся.
Снайпер благоговейно выдохнул, повертел оружие в руках, заглянул в окуляр и присвистнул:
– Вещь! Эх, из нее бы пострелять.
– Она свое уже отстреляла… и обнулилась.
– Командир, – подал голос Лаки, – бойцы интересуются, что там насчет так неожиданно объявившейся тропы через луг?
– Это русская земля, и она за нас, – тщательно подбирая слова, ответил ему.
Бойцы зашумели. Я поднял руку.
– Идет гражданская война. Гарантирую, что после нашей победы не найдется более русского человека, чем украинец. Они будут горланить о своей любви к России на каждом углу и пачками сдавать подельников. Но сейчас нам еще свое отбивать и нещадно наказывать упоротых. А заблудившихся, ушибленных… попытаться простить. Это будет очень нескоро. Главное, помните, что мы, русские, милосердны, и этим всегда отличались от остального мира.
Враг воюет по беспределу: силен, коварен и безжалостен. На его стороне западное неконвенциональное оружие, спутники и высокие технологии. Да-а… Зато сегодня «утята» нюхнули пороха, мы выполнили задание, впервые обошлись без потерь и шлепнули бойца элитного ЧВК. И у нас теперь хренова гора фонариков. Хороший день! И помните – на нашей стороне сила духа, правда… и чудо.
Неожиданно для себя я рассказал, как заблудившийся мальчик нашел пропавшую в лесу девочку, вынес из чащи, потом дети выросли, влюбились, женились, родился у них ребеночек, и все в их семье потом было хорошо. Вот хорошо – и точка.
Я закончил щедро сдобренную отчаянной мечтой историю и посмотрел в глаза каждому из притихших, размякших бойцов. Они этот разговор точно не забудут. Простые ребята. И суеверия им не чужды. Теперь они каждую нежданную удачу в бою будут приписывать волшебной помощи. И пусть. В борьбе с сукой-смертью любые средства хороши. Наших союзников вдобавок к русской зиме, лету, весне, осени, бездорожью, заковыристой нелинейной военной логике и бардаку прибыло! А кое-кто наверняка сейчас сочиняет собственную небылицу, которая может стать историей со счастливым концом…
И мне наконец-то стало ясно, каким будет единственный и категоричный ответ на оба мучительных вопроса.
Михаил Афонин. СИНАЙ
До 2014 года в Донецке и немного за его пределами Юру Пожарика знали все. Был наш Юра известным музыкантом и, по его рассказам, стоял у истоков создания одной из самых, как сейчас говорят, раскрученных в 80-х и 90-х рок-команд. Проверить это, правда, никто не может, но Юра умеет так убедительно рассказывать, что сомнений не возникает ни у кого. Вообще.
Кстати, Пожарик – настоящая фамилия Юры. Сам он говорит, что досталась она по семейной линии, от известных купцов. Опять же, никто эти сведения не проверял. Да и надо ли, если сам Пожарик – человек хороший, душа компании и безотказный в принципе? Что ни попроси, всё отдаст, даже если последнее. Пожалуй, кроме своей гитары.
В 2014 Юра ушёл в ополчение. Как воевал – рассказывать не любит. Но довелось ему побывать и в Славянске, и в боях за Саур-Могилу. На последней он получил осколочное ранение в живот, потому и был комиссован.
Когда закончилась нескончаемая череда операций, вытащивших фактически Юру из могилы, стал Пожарик жить на пенсию и изнывать от невозможности быть «рядом с пацанами». Да, пенсия ему была положена потому, что человек он далеко не молодой, заслуженный и убелённый сединами. Так, кажется, говорят в умных книгах, не боясь прослыть пользователями заезженных клише?