К 13:00 все было кончено, однако северная часть Новопрокоповки нашими войсками была оставлена, и на нее был перенесен огонь нашей артиллерии. Несколько часов наши орудия вели огонь по этому участку села, окончательно разрушив пригодные для размещения солдат дома, а на следующий день, 7 октября, был поднят вопрос о необходимости снова занять эти позиции, при том, что теперь уже размещаться в них было невозможно.
Я в тот день находился на пункте эвакуации и стал невольным свидетелем ожесточенной перепалки между командиром боевой группы, которому была поставлена такая задача, и представителем командования полка на сей счет.
Насколько я помню дальнейшее развитие ситуации, наши военные в разрушенные дома на севере села все-таки не вернулись, заняв позиции чуть южнее.
Таким образом, даже не решив свои задачи, отправив солдат на заведомо обреченную операцию, ВСУ по итогам боя 6 октября 2023-го года удалось расширить «серую зону», отодвинув наши позиции вглубь Новопрокоповки.
Дальнейшие события мне достоверно не известны. Сейчас, после взятия Работино и смещения линии фронта много севернее, все описываемые мной территории находятся под контролем российской армии. Однако, как развивались боевые действия в этом районе с октября по май, я описать не могу.
Покинув Новопрокоповку вечером 7 октября, я более туда не возвращался.
От товарищей, бывших наскоками в селе в эти месяцы, я узнал, что Новопрокоповка подвергалась жестоким артобстрелам в ноябре и декабре, и количество пораженных, разрушенных домов в ней резко выросло. Относительно целая часть села осталась только глубоко на юго-западе.
Судя по тому, что мне удалось выяснить, был уничтожен и тот дом, в котором мне пришлось как-то заночевать.
Отказавшись от попыток захватить село, осознав бесперспективность и тщетность намерений сунуться сюда, украинцы приступили к его планомерному уничтожению артиллерийским огнем.
Я не знаю: вернется ли когда-то жизнь на улицы этого села?
Отстроятся ли разрушенные дома, будут ли здесь слышны голоса женщин и детей? Наладится ли обычный, размеренный быт, следы которого мне доводилось встречать здесь повсюду?
Люди здесь жили неплохо. Село было крепким, куркульским, зажиточным. В нем не было атмосферы упадка, разрухи, депрессии и безнадеги. Даже смертельно раненное и обезлюдевшее, обесточенное, оно боролось за свою жизнь, не желая превращаться в безжизненные руины.
Оправится ли оно после войны, заживут ли его раны?
Этого, наверное, сейчас не скажет никто.
Я никогда не забуду Новопрокоповку. Но и вернуться сюда в любом статусе я бы никогда не хотел.
И всё же я был бы рад узнать, что этому селу удалось возродиться и вернуться к жизни.
Что страшные раны войны, нанесенные ему, удалось изжить.
Что дом, ставший моим приютом на одну ночь, отстроили, а его безвестные хозяева, которых я никогда не видел и никогда, наверное, не увижу, вернулись в него.
Это было бы единственно разумным вектором развития всей этой кошмарной истории и закономерным финалом ее.
Ибо «когда все дороги ведут в никуда, настала пора возвращаться домой».
Дмитрий Чуркин. ТРУДНОСТИ ВЫБОРА
I
Жаркий июль две тысячи двадцать второго года закончился. Наступил завершающий день занятий на полигоне – батальон призванных из разных мест Республики разновозрастных мужчин завершал вводный курс, чтобы убыть на боевое слаживание. Новая группа прибудет только через два дня, поэтому следующий день – парково-хозяйственный. Специальная команда из тех, кто к строевой службе не годен, до позднего вечера будет обслуживать технику и вооружение, загружать продукты, боеприпасы, топливо, воду, проводить санитарную обработку всех мест, душа и туалетов, чтобы наутро пахнущий свежей побелкой, кашей с тушенкой и при любом колебании ветра разгоняющий по степи аромат хлорки полигон встретил будущих солдат, которым через три месяца предстоит уйти воевать.
Полигон новый, когда-то давно тут был детский лагерь; рядом с корпусами, которые должны были стать спальными, остались еще цементные фигуры в двухвостых галстуках, с барабанами и горнами, стоящие рядом с расписанными пузатыми самолетами и улыбающимися паровозиками беседками. После боев лета две тысячи четырнадцатого лагерь стоял пустым и зарос тополями с ольхой до такой степени, что под ними теперь можно прятать технику, с поднятого на высоту девятиэтажного дома дрона ее не увидать.
И все же час уже не ровен, словно из ниоткуда прилетает в самые неподходящие моменты жалящая ракета, поэтому людьми не рискуют. В лагере хранят технику, самые разнообразные припасы, там же столовая, еду из которой привозят нам в полевой лагерь.
Люди размещаются в блиндажах, спрятанных в лесопосадках, которые мои коллеги – инструкторы из Центра тактической медицины Роман и Алексей почему-то называют лесополками. Обычно в блиндаже целое отделение, девять человек; нас в блиндаже четверо: трое инструкторов и фельдшер, получается преподавательская, совмещенная с медицинским пунктом.
Коллеги мои из Заполярья, засушливая жара и здешний быт им в диковинку. После того, как мы, обмазав доски стен и полов непонятно как добытым фельдшером Женей авиационным керосином, все же вытравили из блиндажа мелких, но кусачих земляных блох; развесив пучки полыни и еще каких-то степных трав, отвадили от блиндажа назойливых мух и ос; окунув по самый кончик носа и едва не утопив, все же выгнали блох из прибившейся к нам дворняги, – стало ясно, что нет такой задачи, которую мы не сможем решить, а при необходимости и завалить на корню.
На помывку в лагерь водили лишь раз в три дня, и мы приловчились мыться в вяло текущей в паре километров от блиндажа речушке – на берегу обливаешься водой, как следует намыливаешься, заходишь в воду, приседаешь – и выходишь чистым на берег, приветливо помахивая рассевшимся на берегу лохматым дворнягам.
В этой же речушке водятся крапчатые, реже черные, пресноводные бычки, которых называют шахтериками. Мы ловили их на перловку, сбрызнутую корвалолом, примотав леску с грузилом и крючком прямо к пальцу. Потом их жарили, поставив чугунную сковороду просто на свежие угли; не корюшка, конечно, но нам нравилось.
Еще Роман с Алексеем с удовольствием и много ели ягоды шелковицы, которую они называют тутовником. Говорят, что доброй свинье все впрок. Мы с фельдшером Женей, по всей видимости, свиньи недобрые, поэтому вместо тутовника ели собранные в лагере вишни – Женя бывает там трижды в день, дает разрешение на выдачу батальону завтрака, обеда и ужина.
Едим мы мало, на жаре даже думать о еде не хочется, да и после любой еды всегда появляется желание спать, от которого с трудом удается избавиться.
Спим мы мало, по четыре-пять часов в день, помимо дневных занятий, много и ночных, они интереснее. Ночью по степи гуляет ветерок, над лесополками кружат и ухают совы, высматривая в траве шустрых полевок, вдалеке в свете фонариков блестят из кустов кошачьи глаза.
К такому графику все относятся с пониманием, ведро пота экономит потом литр крови, поэтому все стараются с полной отдачей.
Этого дня мы ждали и старались о нем не думать: инструкторы привыкли друг к другу, сдружились, да и у батальона тут какая-никакая, а тыловая обстановка, куда лучшая, чем там, куда им предстояло отправиться.
До обеда предстояли контрольные занятия, после обеда, по такому случаю торжественного – с какао вместо компота и конфетой с желейной начинкой вместо печенья – были запланированы речи, поздравления, убытие Жени и батальона.
Потом убываем и мы: Роман и Алексей – на базу медицинского отряда специального назначения и оттуда через аэродром подскока домой бортом, везущим раненых в клиники Военно-медицинской академии, я же, подхватив заранее собранный рюкзак, степной тропинкой потопаю к дороге, где возвращающийся от границы Ратник заберет меня и отвезет в Донецк.
Прощание с новыми друзьями компенсируется встречей с Ратником, поездкой домой и, самому не верится, отдыхом, как говорит дочь Маша, по системе «все включено» один день и две ночи.
Под «все включено» она понимает электричество, газ и воду, можно даже ванну принять, сошлись звезды ко мне благосклонно.
И все же, несмотря на предстоящий отдых, с самого утра назойливой мухой крутилось во мне тоскливое чувство: понятно было, что совсем не все из тех, кто сегодня будет уверенно бегать, стрелять, водить боевую машину, вытаскивать из нее «раненых», накладывать жгут, оттаскивать товарищей в укрытие и тянуть их на носилках навстречу эвакуационной группе, – не все вернутся домой, особенно невредимыми.
II
И все же, когда начались контрольные занятия и, ориентируясь по компасу, карте и навигационной аппаратуре, разбившись на мелкие группы и укрывшись за бронетехникой, ощетинившись стволами, взвод за взводом стали уходить на штурм лесополок, оставляя на подступах пока еще условных раненых, мистический азарт происходящего стал захватывать.
Частоты радиостанций густо покрылись матом, я бегал следом за штурмовой ротой, не столько проверяя, сколько в последний уже раз стараясь выправить пусть и небольшие, а все же пробелы в работе санитарных инструкторов, в которой кажущиеся мелочи выливаются потом в большие, часто непоправимые беды.
Военная мудрость проста и неказиста, а оттого всегда с трудом усваивается, и сколько ни повторяй, а лишним не будет.
Стоя над ямой, образовавшейся от вывороченных из земли корней старого тополя, в которой санинструктор определил гнездо раненых, я наблюдал за сортировкой, наложением жгутов, турникетов, бандажей, подготовкой к эвакуации укутанных в золотистую термоизоляционную фольгу и помещенных в сетчатый кокон бойцов. Где-то внутри надежда перерастала в уверенность, что и во время боя этот парнишка, который совсем недавно ремонтировал велосипеды, будет способен действовать так же спокойно и уверенно, как сейчас, а значит, не напрасно мы днем и ночью бегали по полям и лесополкам, срывали горло и учили их всему, что знали и умели д