елать сами.
Внезапно условные раненые, словно зайцы в лодке деда Мазая, засуетились и стали принимать строевую стойку, на ходу избавляясь от элементов медицинского оснащения, живописно наложенного на них. Такая суета могла означать лишь одно – за спиной проверка, вероятно, приезжее начальство. Обернувшись, я усидел Алексея и Романа, идущих ко мне в сопровождении подполковника-артиллериста.
Представившись и доложив о ходе проведения занятия, я замер вместе с условными ранеными и санинструктором. Подполковник, вкратце обсудив с бойцами, чему их тут научили и понравилось ли им, проговорив с санитарным инструктором, что есть из медицинского оснащения в роте, отвел меня в сторону, Роман и Алексей остались вместо меня.
– Вы местный? Давно служите?
Рассказываю ему вкратце мою историю за последние восемь лет.
– Вас все устраивает? Звание, например, денежное довольствие?
В Народной милиции оно, конечно же, ниже, чем в Вооруженных Силах, но я не жалуюсь.
– Знаете, – серьезность во взгляде подполковника напомнила мне регистратора на нашей свадьбе, которая смотрела так же на без пяти минут мою жену, – коллеги говорят, что у вас хорошо получается. Хотите к ним присоединиться?
– Простите, не вполне понимаю, мы ведь и так работаем вместе.
Дальше все оказалось совсем просто: в рапорте об итогах курса обучения я был отмечен в лучшую сторону, коллеги также за меня ходатайствуют, мне предлагают перевестись на службу в Военно-медицинскую академию, выбор за мной.
– Обсудите с семьей, и в течение трех дней жду от вас справку-объективку, передадите через коллег.
Пожав мне руку, подполковник, развернувшись, отправился смотреть, как наступающая на фланге рота готовилась к штурму бывшего коровника.
Роман рассказывал мне, как правильно составлять объективку – военный аналог резюме, Алексей повторял, какие, куда и на какой срок бывают командировки у преподавателей академии и как можно быстро получить служебную квартиру, чтобы перевезти семью.
И вместе, перебивая друг друга, стали они рассказывать мне, куда в Петербурге можно пойти с женой и детьми, а куда – только вдвоем.
Я стоял, чувствуя, как сбивается дыхание: только что передо мной положили пропуск в новую жизнь, в то место, которое казалось мне невозможно-недостижимым, И все же билет на счастливый экспресс, который мы когда-то придумали с дочкой и про который она до сих пор, случалось, рисовала картины, непонятно отчего жег мне ладонь.
– Давайте так, парни: я домой съезжу, с семьей поговорю, и вышлю все в Телеграм. Такие вопросы на ходу не решаются, тут семейный совет нужен.
– Ясно-понятно, сам проходил. – Роман смотрит на меня предельно внимательно и продолжает тихо, словно открывая государственную тайну: – Только постарайся сегодня все решить.
– Он не подполковник, – еще более заговорщическим тоном продолжил Алексей, выразительно посмотрев вверх, – второй раз предлагать и долго ждать не будет.
III
Я почти не помнил, как вернулся в лагерь, как фотографировался на память с бойцами, как слушал и не слышал увлеченный рассказ Романа о том, какие горы и чего именно мы свернем, и сколько таких полигонов еще впереди.
Внутри меня, возникнув из ниоткуда, словно ручей после дождя, разливалось искушение, зовущее в новую жизнь.
Жгучей волной окатывающее изнутри ощущение сбывающейся мечты, к которой достаточно лишь протянуть руку, сказать заветное слово согласия и, словно цветок папоротника в купальскую ночь, откроет она сказочный клад.
Как объяснить моим коллегам, что четверть века назад, заканчивая школу в маленьком городке, названном по расположенной в нем электростанции, я впервые уткнулся в глухую стену государственной границы.
Мы были разделены даже цветом паспортов, их красный паспорт, которым на тактических картах мы обозначаем свои войска, был мне куда роднее и ближе, чем мой, окрашенный в цвета противника, синий.
Прошло долгих двадцать пять лет, из которых последние восемь были наполнены войной и неопределенностью, и вот, казалось, птица счастья сама пытается свить гнездо у меня на голове.
Иногда, когда я, совсем уже увлекшись мечтами, думал о предстоящем переезде и новой жизни в сказочном, наполненном немыслимыми ароматами городе, непонятная волна дрожи в груди и животе появлялась и, постояв, уходила.
Наконец, загрузившись в кузова грузовых автомобилей, закрыв лица от клубящейся пыли масками и разбившись на группы, батальон уехал.
Обнявшись с Романом и Алексеем, пообещав не тянуть с ответом, я неспешно побрел прочь от лагеря по проселочной дороге.
Пройдя примерно шагов пятьсот, я развернулся. В низине, опоясанный деревьями, словно растущая луна – полумраком, ограниченный небольшими холмами, лежал лагерь.
Роман и Алексей укладывали вещи в камуфлированный уазик, возле тыльного крыльца столовой просительно виляли хвостом собаки, полигонная команда колола дрова для растопки душевого котла, который за ревущий звук топки прозвали драконом.
Как хорошо было бы потом, когда все закончится, когда здесь снова заиграют яркие краски и не будет маскировочных сетей, приехать сюда хотя бы на день.
Посмотрев на часы, я понял, что нужно идти быстрее, Ратник не любит, когда приходится ждать. Закинув рюкзак за плечи и подтянув лямки, я уверенно зашагал вперед, думать ведь можно и на ходу.
Пыль от уехавшей колонны уже улеглась. По обе стороны от меня, наполненная зноем, ароматом травы, которую скоро начнут косить, и звоном птиц, гоняющихся за бесчисленными насекомыми, тянулась степь. Почти на горизонте виднелись высотные дома большого города. Если смотреть чуть вбок, их уже не видно, и кажется, что ничего не изменилось в этой степи за последнее тысячелетие, что раздастся за спиной дикий посвист – и придется отбиваться от нахальных кочевников, разбойников-харцызов, казаков, да и мало ли от кого еще, обильно поливавших эти равнины кровью.
Теплый ветер, кинув в лицо облачко пыли, вернул в реальность. Сгинули давно все кочевники, да и нынешний наш враг куда хитрее, изворотливее, а главное – подлее и бесчеловечнее их всех.
И чтобы остановить его, нужно, чтобы каждый месяц на этот полигон приезжали, оставив семьи, новые группы призванных и пришедших добровольно, которых нам, инструкторам, предстоит научить строить укрытия, бегать, стрелять, водить технику, ставить и снимать мины, выживать, оказывать помощь себе и товарищам.
Тогда они, совсем мирные люди, оставят страх перед врагом, появится у них уверенность, что на войне можно выжить и победить.
А для этого нужно мне отпустить нахлынувшее наваждение и возвращаться сюда снова и снова, хоть регулярное повторение, как говорит Ратник, и приводит потом к заиканию.
И тут же всплыл в памяти совсем недавний разговор с женой – они с сыном уехали в Краснодар, к ее двоюродной сестре, той в сорок один год предстоит рожать долгожданного первенца, беременность сложная, чтобы не рисковать, в клинику госпитализировали заблаговременно, оставалось самое сложное – поддержать и успокоить будущего отца.
В Донецке скорые научились маневрировать при артиллерийских обстрелах, бригады уже ездят в бронежилетах и шлемах, роды из-за артиллерийских ударов по больницам регулярно проходят в подвалах клиник, иногда при свечах. Воду, которую из городских ставков набирают и привозят машины с оранжевыми цистернами, запасают во все свободные емкости, но работа больниц не останавливается ни на день.
Первое мнение жены о Краснодаре, озвученное прямо в день приезда, заключалось в том, что люди там добрые, отзывчивые, простые, но до ужаса расслабленные и непуганые, избалованные комфортом и удобствами.
Возможность безопасно гулять по городу в любое время суток, вода днями напролет, работающие школы, театры – все это отличалось от Донецка.
Для сына самым поразительным оказался даже не огромный кинотеатр и зоопарк, а детские площадки с тренажерами, скалодромами, веревочными городками, каруселями, затейливыми крепостями, заполненные беспечно играющими его сверстниками.
В голосе жены, пусть и тщательно скрываемые, прорывались два чувства: детское почти умиление мирной жизнью в большом городе и готовность вернуться назад, несмотря на цепями опутывающую усталость почти десятилетия войны.
Мысли боролись в моей голове друг с другом. Поняв, что решение сейчас точно не приму, я махнул рукой, спугнув сидящую на придорожном кусте птичку, и, любуясь ветреным дрожанием разнотравья вечерней степи, побрел вперед. Совсем скоро я дошел до дорожной развилки и, присев на теплый камень, стал смотреть, как дрожит воздух над свежеуложенным асфальтом.
Прошло не более десяти минут, и вдалеке показалась «буханка» Ратника.
IV
Его машину я легко узнавал из тысячи подобных ей тружеников бездорожья, вот уже полвека скромно, но уверенно проходящих там, где в иных случаях не всегда удастся пробраться на копытах или на гусеницах.
Между фарами ниже бампера впереди красовалась огромных размеров лебедка с крюком, Ратник всегда помогал застрявшим на дороге.
Когда стал виден борт, я разглядел хорошо знакомую картину – бородатый богатырь с короткой стрижкой, сурово сжимающий рукоять меча, и надпись: «Ошейник раба всегда легче доспехов воина».
Витязь был просто вылитый Ратник, только седых волос в бороде у богатыря было меньше.
Машина остановилась, я с некоторым волнением заглянул в кабину через стекло пассажирской двери.
Случалось, и часто, что Ратник сопровождал, как у нас говорили, за «ленточку», в последний путь тех, кого не удалось идентифицировать, и чьи родственники с невидящими, глядящими в пустоту глазами будут ждать ответа возле неприметного здания центра генетической экспертизы.
Однажды мне пришлось видеть, как отработавшая лет тридцать в неотложной травматологии медсестра из Подмосковья даже не захлебывалась, а кашляя от плача, узнала, что уместившиеся в один пакет фрагменты тела – это все, что осталось от ее сына-спортсмена, уехавшего сюда добровольцем. У меня речитативом крутились в голове слова, которые как заведенная она повторяла: «Хотя бы напоследок лицо его увидеть». Ратник сталкивался с таким постоянно – и находил силы жить сам и возвращать желание к жизни у других.