В этот раз Ратник однозначно был в хорошем настроении, на его широком, круглом лице играла довольная улыбка. Оказалось, что в салоне он везет что-то настолько интересное, что противнику нашему сразу же станет грустно.
Вдаваться в детали государственной тайны мне не хотелось. Из термоса с узким горлышком в прилагающуюся к нему чашку я налил свежего ростовского кофе и мечтательно подставил лицо рвущемуся в кабину ветру: еще какой-нибудь час-полтора – и я дома.
– Мы по дороге кое-куда заедем, одну девушку проведать. – Теперь уже Ратник мечтательно улыбнулся.
Я согласно кивнул, от него же я знал, что где-то неподалеку развернут узел закрытой связи, на котором в выездном режиме дежурит его дочь.
Она уже совсем выросла и как-то незаметно, но совершенно отчетливо похорошела, наполнившись особенной красотой, которая свойственна девушкам южных русских степей.
Эта красота, неброская и оттого невидная издали, при близком взгляде манит в любые дали деревенских поэтов, заставляя отказаться от милого их сердцу алкоголизма, и эта же красота ведет в путь сквозь степь простого паренька с какого-нибудь рудника или шахты, чтобы стать для нее героем.
Погруженный в свои мысли, я вполуха слушал Ратника и согласно кивал. Внезапно он перестал говорить и стал вопросительно смотреть на меня. Сделав виноватое лицо, я честно признался, что прослушал. Он привык уже к этой моей особенности и терпеливо повторил, что на узел связи в командировку приехали молодые офицеры-связисты из академии, которая расположена в Петербурге, и он думает, что Саша, его дочь, может влюбиться и уехать туда, а ей еще рано, вот получит высшее образование, тогда и влюбляться можно.
Мне неожиданно стало легко, как не раз бывало рядом с этим светлым человеком, и я стал смеяться, но неожиданно мысль о сегодняшнем предложении, сделав в голове круг, вернулась и оборвала смех.
– Скажите, Владимир Иванович, а вам никогда не хотелось перевестись в большой город? Забрать семью, всех своих женщин – маму, жену, дочерей и уехать туда, где метро, где вода круглые сутки, где ночью по городу ходить можно?
– Знаете, – Ратник посмотрел на меня так серьезно, что я понял – задел такую струну в нем, по сравнению с которой любая тайна, даже государственная, казалась чем-то совсем скучным и неважным, и продолжил: – там, на той стороне, куда мы обязательно придем, – я согласно кивнул, – у нас остался дом, мы с отцом его своими руками построили, я в него жену привел, когда Саша родилась, я детскую своими руками сделал. Его сейчас нет, точнее, фундамент остался, все остальное, что после прилетов уцелело, соседи растащили. Так вот, я этот дом обязательно отстрою и буду жить именно там, не нужны мне нигде дома, квартиры и даже эти, как их, пентхаусы, – добавил он многозначительно. – Это ведь свое, родное, пусть неказистое, но я там каждый уголок знаю, да и из дома вышел – и вот оно, поле, а за ним сады яблоневые да персиковые, а дальше река, я там еще с детства каждую корягу помню, знаете, как тяжело без этого? Тут, конечно, тоже хорошо, но дома ведь лучше.
Глядя на сменяющие степь огороды, раскинувшиеся тянущимися к небу кустами огурцов, и на вереницы укрытых густой завязью абрикосовых деревьев, я пытался понять, как удается ему сохранять эту веру в будущее, эту готовность идти до конца, заражать своей надеждой других, наполнять пространство вокруг себя почти ощутимым, похожим на прохладную тишину июньской ночи чувством тихой и простой радости от жизни, для понимания смысла которой вовсе не нужны никакие логические построения и ученые мудрствования, а хватает таких вот незамысловатых воспоминаний.
Еще через пару поворотов мы остановились возле старой школы. Дальше ехать нельзя, дальше он пойдет сам, а я посторожу машину. На всякий случай достал из кобуры и проверил пистолет, пусть лучше обойдется, но готовым быть нужно.
V
Старая школа, рядом с которой мы остановились, похоже, вступала во вторую молодость. Пережившая не одно поколение сорванцов, покрытая, словно первобытная пещера, памятными надписями, наиболее ранняя, которую я разглядел, была датирована тысяча девятьсот шестьдесят четвертым годом, она подставила стены и внутренности наконец-то наступившему ремонту. Даже раскидистая яблоня, уютно расположившаяся в углу, была заботливо подрезана и подвязана. Примостив к стволу рюкзак, я прижался к нему спиной, рассматривая дорогу, по которой мы сюда приехали, и удерживая в поле зрения выглядывающий из-за угла здания автомобиль Ратника.
Опыт всегда приходит с пережитым. Мне казалось, что я контролирую все возможные направления, совсем забыв, что в наше время беда обычно приходит не спереди или сбоку, а сверху.
Я совсем было расслабился, глядя на беззаботно спешащие по дороге автомобили, когда мне на голову упала струя воды.
– Иди давай, а то в комендатуру позвоню, нажрался – так и спи себе в машине, еще солдат называешься, – откуда-то сверху донесся мужской голос, показавшийся мне знакомым.
Инстинктивно я выхватил пистолет из кобуры, мало ли какие мысли у того, кто пытается так познакомиться.
Сдвинув козырек кепки на затылок, я стал шарить глазами по открытым окнам верхнего этажа, но никого не увидел.
Успокоившись, я спрятал пистолет, вернул кепку в правильное положение и примирительно поднял руки.
– Ладно, покажись, ничего не сделаю, мы по делам приехали, я товарища жду и, кстати, совсем трезвый.
В оконном проеме появилось знакомое с детства, хоть и осунувшееся, лицо, смотрящее с удивлением.
– Димка? Карлсон? Ты? Ты служишь? – полился на меня поток вопросов.
– Да я это, Малыш, я, служу, и даже лучше собаки; спускайся вниз, выпьем кофейку за встречу.
Окно вверху закрылось, и я пошел к небольшой двери, обычно их называют тылками, встречать уже взрослого Славика, с которым я просидел за одной партой лет семь.
В школе он был маленьким и совсем худым, с большими, торчащими по бокам от наголо остриженного затылка ушами, с ровно уложенным на сторону чубчиком. Я же был полноватым, с растрепанным во все стороны отросшим ежиком чуть рыжеватых волос, с охрипшим от постоянного кашля голосом, за что нас с ним так и прозвали.
Он первым из нашего класса ушел из школы. Чтобы им с матерью выжить, он рано пошел работать. Работал кем попало, платили чаще продуктами, потом моя мать заставила его окончить учебный центр, он стал мастером-станочником и в начале нулевых славился в городе умением изготовить для хозяйства самую замысловатую деталь. Особенно едва отошедшие от лихолетья девяностых домохозяйки любили рассчитанную на несколько особей его мышеловку, в которой все мышки оставались живыми, и их можно было спокойно и безопасно выпустить, например, в соседский подвал.
Мне не удалось толком рассмотреть его в окне, но голос остался похожим на тот, что я впервые услышал лет тридцать с лишним назад.
Обычно тыльные двери запираются на засов, сквозь дужки которого продевается увесистый замок. Славик, сопя и тихо поругиваясь, возился с замком – видимо, открывали его нечасто, а смазывали еще реже. Наконец замок щелкнул; теперь он так же безуспешно возился с засовом, браня сам засов и тех, кто его сюда приделал. Видимо, засов устыдился и с лязгающе-шелестящим ответом на Славкину речь сдвинулся, дверь наконец открылась.
На пороге стоял все тот низкий, сильно исхудавший, с зачесанным набок чубом и глазами навыкате Славик.
На нем был чисто выстиранный, но уже несколько выцветший китель со снятыми знаками различия и принадлежности, кроме шеврона Z на правом плече. Из закатанного правого рукава кителя внизу предплечья еще красными рубцами заставила сжаться мое сердце культя.
Мы обнялись, я бережно прижал к себе его худое тело.
– Мина? – пытался сопоставить я эту культю с неестественной его худобой.
– Она, гадина. Мы за Мариуполем в село зашли, со снарягой, сам знаешь, туго было, один броник на троих, да и на меня они все как платье. В общем, мы дом зачищали, там несколько укров сидели, совсем лютых, без конца матом орали, когда мы им сдаться предлагали. Мы на штурм пошли, и меня вот, накрыло.
Рассказывал он спокойно, без дрожи в голосе, которая случалась с искалеченными, без ненависти к тем, кто сделал его таким.
– Лечили тебя где?
Судя по рубцам и по уровню ампутации, хирурги работали нездешние, медотряд специального назначения руку раздробленную, может, и ампутирует, но культю формировать не станет, да и в живот развороченный без самой крайней нужды не полезет, значит, какой-то из госпиталей.
За начавшимся разговором я налил в металлическую кружку из термоса кофе, достал отложенные из сухпайков батончики с фруктами и орехами и, разломав на куски, разложил их на чистой части носимой в рюкзаке газетки.
– Под Москвой, там большой госпиталь. Меня сначала здесь в полевой госпиталь привезли, что от руки осталось, обработали и перевязали, в живот трубки поставили – и в Ростов увезли, а потом дальше.
Рассказывал он спокойно, случившееся уже перегорело в нем.
– После операции сюда вернулся, на реабилитацию, по разным больницам почти два месяца провел, потом комиссовали меня, теперь вот здесь сторожу́, пообещали помочь пенсию оформить, в общем, на жизнь почти хватает.
– Как мама? – Не виделись мы с ним давно, одежда, хоть и потрепана местами, но чистая и ухоженная, значит, кто-то о нем заботится.
– Держится. – Славик с теплотой посмотрел вдаль от дороги, где в небольшом домике на краю поселка с заманчивым названием Шанхай он жил с матерью. – Она сейчас работать пошла, я ведь учиться пойду, говорит, деньги понадобятся.
– Куда? На кого? И зачем деньги? Тебя же на бюджет взять должны.
Прикидываю, как поговорить с Ратником, чтобы вопрос этот безболезненно решить, – он помогает таким, как Славик, найти свое место в жизни.
– Да меня и так берут, в университет, на учителя истории, мне вон и школа целевое направление дала… А деньги – мама хочет, чтобы я костюм купил, какой студент без костюма, а еще принтер и ноутбук, там, наверное, читать и печатать много придется.