Волос ее не было видно, длинный, заостренный нос она подняла кверху, видимо, втягивая ароматы прошедшего ужина. Скошенный книзу широкий рот с узкой темной полоской губ казался упавшим в грязь молодым месяцем. Близко посаженные, подслеповато запавшие глаза ее смотрели искательно, словно она пыталась выбрать из меня и Лепы.
– Сидите тут, бездельничаете, – затянула она положенную в сказках приговорку, – а на балконе срач, не зайти, не выйти.
Голос ее, по-вороньи крикливый, был надсадно-хрипловатым, казалось, что она простужена, при разговоре по-старушечьи придыхала – знать, для бесед с такими, как я, принято направлять нечисть уже пенсионного возраста.
– Соберешься вот, уедешь не пойми куда и неизвестно на сколько, и ищи тебя потом, свищи, – сипло продолжала она, – а срачик-то только прибавится. Как быть? Может, мне кота твоего забрать? – посмотрела она на оторопевшего Лепу.
Балкон я собирался разобрать уже давно, скопившийся там за зиму хлам и вправду мешал всем, но такое необычное напоминание заставило подумать о встрече с психиатром.
Я потряс головой и щелкнул себя по носу, кикимора стояла на месте и даже скривила растянутый рот в подобие улыбки.
Я где-то читал, что в разговоре с нечистью главное – избегать мата и стараться не кричать. Первое мне в принципе удалось, но вскочил я так стремительно, что Лепа, оказавшийся между двух огней, стремительно юркнул под стол.
– Слушай, нечисть, – распаляясь, я все же старался сохранять терпение, да и не каждый день приходится разговаривать с кикиморой-пенсионеркой, – это моя семья, мой дом, мой балкон, и я сам разберусь, что и когда мне делать. И передай там, – я ткнул пальцем в пол, срываясь на крик, – что это мой город, мой край, и я никуда, слышишь, никуда и никогда, чума ты болотная, отсюда не уеду!
Мне стало легче, качавшийся весь день в голове маятник стал неподвижным, и ощущение покоя стало накатывать приятной волной, изгоняя страх перед неожиданной гостьей.
Внезапно в голове мелькнуло, взявшись ниоткуда, что нечисть должна бояться соли.
– И хрен тебе на все рыло, а не Лепу. – Схватив пузатую деревянную солонку, я запустил ее в потолок, соль упала на кикимору белой россыпью.
Кикимора завизжала удивительно знакомым голосом и с криком «Дедушка!!!» метнулась прочь из коридора.
С мыслью, что и у кикиморы есть дедушка, я почти было присел, когда в кухню влетел мой отец, размахивая поднятыми вверх и согнутыми в локтях руками.
– Совсем рехнулся? С катушек слетел? Ты что устроил? Ты что – Машу не узнал? – Вот, оказывается, какой дедушка у кикиморы.
Охватив ладонями голову, сквозь нахлынувший стыд, я старался не рассмеяться.
Вспомнилось, что Маша с такими же начинающими актерами школьного театра готовила сказочную постановку, с которой планировали они ходить по окрестным детским садам.
Поскольку роли всевозможных принцесс, феечек и красных девиц ни один режиссер не дает Маше по справедливости, ей досталась роль Кикиморы, чему она даже обрадовалась.
Потом выяснилось, что неделю она по вечерам из обрывков маскировочных сетей, желатина, картона, пищевой пленки, пены и красок, а также непонятных мужской мысли косметических приспособлений создавала этот реалистичный, испугавший меня образ.
Оставался самый сложный для нее вопрос – создать кикиморе голос. Понятно, что услышать настоящую кикимору в нашей семье никому не доводилось, знакомые тоже ничем помочь не могли, поэтому она представила, как могла бы говорить одинокая, живущая на болоте, всеми нелюбимая старушка, которая борется за чистоту в чужих домах.
Тогда же родился в ее голове этот короткий монолог – на балконе были завалены ее любимые роликовые коньки, к которым не было никакой возможности подобраться.
VII
Желание спать сгинуло, словно болотный туман под лучами утреннего солнца. Прихлебывая наполненный кислинкой ягод компот, под контролем разлегшегося на подоконнике Лепы, я перебирал балконный хлам, из хаоса создавая пространство. Успокоившаяся и довольная Маша пересказывала мне дворовые и школьные новости, наторевший от долгих разговоров в очередях за документами папа рассказывал Маше, как еще изменить голос, чтобы посильнее нагнать жути на детишек.
Мне было легко, радостно и спокойно: я никуда не еду и не хочу перемен в своей жизни, я занят своим, пусть маленьким, но нужным делом, и перед тем, как окончательно улечься спать, обязательно напишу об этом Роману и Алексею.
Подумав, я посоветовал Маше отдать кикиморе свой, звонкий и льющийся голос, ведь вовсе не нужно, чтобы ее боялись, она же добра желает, да и симпатичная по-своему, и пусть у нее спутник будет – рыжий кот.
Идея ей понравилась, и она решила, что Леопольд будет выступать в тельняшке, кот в сапогах уже давно не актуален.
Уже засыпая, вспомнилось мне, что завтра на обед приедет Ратник, на нем новый образ и попробуем.
Ада Власова. ДЕМОБИЛИЗАЦИЯ
Телефон звякнул, оповещая о новом сообщении. Никита приоткрыл глаза, протянул руку, нащупал смартфон на столике, затем разблокировал экран и прочитал всплывший текст. «Круто, что ты вернулся. Сегодня сможем пересечься? Предлагаю пойти в кофейню на Соловьиной, ну, ты знаешь, где мы раньше сидели. Часов в пять». Никита набрал короткое «Хорошо», снова сомкнул веки и нажал на кнопку выключения. Идти куда-то не особо тянуло, но и валяться на диване до вечера – дело нехорошее.
В пять десять он уже сидел за столиком кофейни, переговариваясь с другом. Официантка, улыбчивая девушка с короткой стрижкой, принесла заказ, пожелала приятного вечера. На стенах висели те же картинки, что и два года назад – морские пейзажи, кораблики, пальмы. А вот обои поменяли со светло-серых на бежевые, обновили мебель, установили телевизор на кронштейне. Почему-то стало грустно, словно любимая кофейня утратила что-то важное после ремонта. Когда-то Никита отмечал здесь окончание школы, пробовал кофе с ликером, морщился от вкуса, но пил и утверждал, что «нисколько не противно».
– Ну, так вот, – продолжал Иван, проглотив кусок. – Меня тут пригласили на стажировку за границей, вот не знаю, соглашаться или нет. У нас-то тоже есть вариант неплохой, а там тест языковой сдавать, кучу бумажек готовить. Вот ты как считаешь? У нас остаться или поехать, пока зовут?
Иван прибавил в весе. Не то чтобы теперь его можно было назвать жирным, но щеки он отрастил солидные. Никита все еще ковырял корзиночку с вишней, когда друг закончил с салатом и принялся за пирожное.
– Не знаю. – Никита пожал плечами. – Тебе стажироваться, а не мне.
Иван помолчал, уставился на него поверх очков.
– Да, брат, ты изменился. Из тебя теперь слова клещами тянуть надо.
Никита смотрел на белоснежную рубашку Ивана, на идеально отглаженный пиджак, купленный, наверное, за зверские деньги, смотрел – и понимал, что трещинка, которая когда-то пролегла между ними, превратилась в огромную бездну. И в будущем эта бездна только увеличится.
– Ты вот меня упрекаешь, – вздохнул Иван, – что я добровольцем не поехал. А я, на минуточку, отправлял деньги на дроны и гуманитарку собирал.
«Отправить деньги на дроны может любой дурак, который хочет потешить свое самолюбие за счет патриотизма, – подумал Никита, печально усмехаясь. – Попробовал бы в окопе сутки посидеть, так нет, проще откупиться и сделать вид, что совесть твоя чиста». До двадцать второго года Иван частенько спорил с Никитой, настаивая на том, что «соваться в Крым» российским войскам не стоило. Наверное, в тот момент и появилась «трещинка», разделившая близких друзей.
– Молодец, – сказал Никита, отпив чаю, – тебе бы памятник поставить.
– Да что ты прицепился? – Иван вздернул брови, удивляясь его язвительному тону. – Ну, извини, не все созданы для того, чтобы воевать. Я и срочную не служил, на минуточку. Для этого нужен особый склад характера, психологические особенности, физическое здоровье, наконец. – Он снял очки, протер стекла платочком, стал похож на университетского профессора, готовящегося к заумному монологу. – Кто как может, так и помогает Родине. Некоторые вон свалили за границу – и давай русофобские посты в сеть выплевывать.
Никиту разозлили не столько слова друга, сколько самодовольство, которое скрывалось за ними. «Ах, вон оно как! Особый склад характера! Ты что – инвалид? Или религиозный фанатик, раз оружие брать не хочешь? Какого дьявола здоровый мужик расслабляется и жрет пирожные, пока ребята гибнут на фронте? Раз папаша бизнесмен, то Родину защищать не надо?» Если бы Иван от чистого сердца поддерживал бойцов на фронте, стал бы кичиться тем, что отправлял деньги на дроны? Может, и отправлял-то не сам, а из отцовского кармана.
– Хорошо, извини. Я что-то перенервничал, – ответил Никита примирительно. Не хотелось разжигать конфликт с другом, которого не видел больше года. – Я думаю, тебе нужно здесь стажировку проходить. Зачем ехать к черту на рога? – Он замолчал, не зная, что еще добавить. Ему вообще не хотелось говорить ни с Иваном, ни с кем-либо еще.
– Да я тоже вот склоняюсь к тому, что надо остаться, – проговорил друг задумчиво. – О, слушай. У нас тут выставка проходит – искусство восемнадцатого века и все в этом духе. Костюмы всякие, картины. Сходим? Тебе вроде скидку должны сделать на билет, или бесплатно пройдешь.
Раньше Никита любил выставки, с эстетическим наслаждением изучал старинные полотна, восторгался мастерством скульпторов и художников; не то чтобы интерес угас, скорее, не прельщала идея общественного мероприятия. Никита заметил, что люди его раздражают. Не сильно так, но раздражают, и потому не стоит часто контактировать с ними. А может, злился он на самого себя, неспособного общаться с окружающими так же легко, как прежде. Довоенная жизнь если и не была счастливой, то имела смысл. У Никиты хватало целей, к которым он уверенно двигался: окончить университет, поступить в аспирантуру, выиграть грант на научные исследования. Почему же мечты, вдохновлявшие на усердный труд, кажутся бессмысленными сейчас? Повезло Ивану – тот не утратил веселый нрав, посвятил молодость миру, а не войне.