Оказавшись спустя тридцать лет в местах своей юности, я был переполнен эмоциями. Рассмотреть местность мешала ночь, но ведь хорошие и приятные события лучше предвкушать, не так ли? И я с нетерпением ждал рассвета, до которого оставалось-то каких-то часа четыре.
В моей памяти хранилось все до мельчайших подробностей, что здесь когда-то происходило со мной: наша курсантская жизнь в палаточном лагере, как мы ели из котелков перловую кашу с тушенкой, приготовленную на полевой кухне, как тренировались на полигоне: подрывали противотанковые мины, стреляли по мишеням, бросали гранаты и преодолевали полосу препятствий. Помню июльский зной, яркое солнце, запах сена, травы и цветов; степь, наполненную стрекотанием тысячи насекомых и щебетом полевых птиц, помню вкус прохладной родниковой воды. А еще мне навсегда запомнился тот неповторимый – хотя для кого-то он может показаться диким и пустынным – степной пейзаж, который окружал Кипучую Криницу. И, как ценный бриллиант, я до сих пор бережно храню в кладовой своей памяти и с особой теплотой и трепетом вспоминаю эту картину: огромное ковыльное море, по поверхности которого веером колыхаются белогривые волны, раздуваемые горячим ветром; и мы, молодые ребята, идем по нему, утопая по пояс в высокой траве, а потом, изможденные жарой, ложимся на теплую землю и мечтаем, наблюдая за облаками.
В то утро я совершил путешествие в прошлое.
Мы еще раз обговорили план действий, разделились на три группы и разошлись. Первая группа выдвинулась на самый дальний от нашего места остановки объект – к зданию учебного центра на полигоне. С севера Кипучую Криницу огибала окруженная сопками с крутыми склонами неширокая низина, поросшая камышом и заполненная водами протекающей по ней неглубокой речушки Сухая Волноваха, которая, делая петлю, чуть дальше, примерно через километр, сливалась со своей сестрой Мокрой Волновахой. Недалеко от места слияния двух речек, на широкой поляне, в мое время была оборудована морально-психологическая полоса препятствий, а в ста метрах от нее – то ли насосная станция, то ли шлюз и водозабор, огороженный металлической оградой (где мы купались, будучи курсантами).
От села через то место, где мы остановились, к полосе препятствий, а оттуда к полигону вела узкая тропинка вдоль левого берега, которой жители пользовались летом. Но идти по ней сейчас было небезопасно, так как, скорее всего, немцы заминировали ее. Поэтому ребята, спустившись в низину, к гидросооружениям пошли по льду замерзшей речки, а оттуда рукой подать до здания учебного центра: останется подняться по склону на вершину сопки, и они окажутся на месте. Днем оттуда, с вершины, родниковая долина просматривается очень хорошо, как и большая часть села вместе с дальними полями, – пройти незамеченными врагом при свете дня мы никак не сумели бы.
Следом за первой выдвинулась вторая группа – к водокачке. Подойти к ней не составляло труда: она находилась на отшибе села, в пятистах метрах от нас.
Нашей группе задача выпала несколько сложнее – сельский клуб. Чтобы добраться до него, нужно пересечь всю деревню. А сделать это бесшумно было не так просто из-за дворовых и бродячих собак, которые поднимали лай по поводу и без повода, реагируя на любой незнакомый запах или шорох. Мы надеялись, что бандиты напьются или обкурятся, потеряют бдительность и не обратят внимания на собачий лай, решив, что псы гавкают на котов или забравшихся в село лисиц.
К нашему везению, по селу – то там, то тут – и без нашей помощи разносился непрерывный собачий лай и крик дерущихся котов, и мы уже не опасались быть обнаруженными. Даже если какая псина и учует русский дух – чужой, незнакомый им запах, – своим тявканьем она вряд ли насторожит сонное бандитское племя, наверняка привыкшее к подобным звукам.
Несколько сот метров мы шли по главной улице, свернули в заброшенный двор, затем, переходя по огородным участкам, успешно пересекли полсела и метрах в ста от заднего двора клуба засели в коровнике одного из пустующих дворов.
Начало одновременной атаки на все три объекта мы запланировали ровно на пять часов утра. По данным информаторов, обычно в это время немцы производили смену караула. Перехватить и ликвидировать их именно во время передвижения к объектам и являлось нашей главной задачей. Но бандиты по каким-то причинам в то утро смену не произвели, и нам пришлось действовать по запасному плану.
Надо отдать должное моим братьям по оружию. В отличие от меня и Бати, остальные бойцы и правда были опытными: одни служили в разведке в Первую и Вторую чеченские войны, другие также оказались спецами по ликвидации бандформирований на Северном Кавказе, в Карабахе и Абхазии, а капитан недавно вернулся из Сирии. Потому ликвидировать бандитскую шайку для нас не составило большого труда, как и не заняло много времени.
Не прошло и часа после начала операции, как все мы встретились в клубе. Все прошло успешно – укронацисты были полностью уничтожены, а заложники освобождены. Командир каждой группы доложил о выполнении задания.
Но хочу подробно остановиться на докладе группы, которая брала водокачку (в ее составе находился Батя).
Ребята потом долго не могли успокоиться от эмоционального потрясения, которое испытали во время штурма объекта, и целый час наперебой рассказывали, что там вытворял Батя. Он поразил всех своей отвагой, особенно яростью во время штурма. Никто не ожидал от него такой безрассудности. Батя, можно сказать, в одиночку расправился с нациками, охранявшими объект.
То ли везение, то ли судьба, то ли ангелы-хранители его оберегали, но Батя пошел на риск и нарушил договоренность действовать по заранее задуманному плану. Он будто ждал этого момента, чтобы в одиночку поквитаться с фашистами, и неожиданно рванул вперед первым, забежал внутрь башни и своим диким криком и бешеным выражением лица буквально обезоружил противника. До этого тихий и, казалось, нерасторопный мужик вдруг оказался на редкость подвижным и голосистым: изливая брань, он отбросил в сторону автомат, как ненужный предмет, и в открытую бросился на вооруженных бандеровцев с одним штык-ножом в руке. «А-а-а-э-э-э-ы-ы-ы!!!» – словно разъяренный медведь, зимний сон которого потревожили, взревел Батя, разбудив всех собак в округе, и пошел на бандитов.
Одного из них сбил с ног, точно тараном, да так, что тот кеглей повалился на пол. Потом сел на него, придавив своим массивным телом, и давай бить, бить, бить его кулаком по голове, пока фашист не вырубился, и только потом, продолжая истошно орать, будто его самого режут, воткнул немцу в грудь нож по самую рукоять. Затем быстро поднялся, оставив нож в теле убитого, и бросился на другого, оцепеневшего от страха, вэсэушника. Тот, опешивший от внезапного нападения и звериного рева Бати, испугался до такой степени, что забыл об оружии, которое все время, пока Батя расправлялся с его дружком, держал в дрожащих руках. Фриц стоял истуканом, разинув рот и выпучив глаза, пока дед не задушил его голыми руками, и горе-боец не обмяк.
Третьего нациста завалил один из бойцов, бросив в него нож в тот момент, когда бандит потянулся к ручной гранате, подвешенной к поясному ремню.
Расправившись с немцами, Батя вынул из тела убитого нож, присел на деревянный ящик и глубоко, с чувством облегчения вздохнул – как вздыхает человек, выполнивший, наконец, трудоемкую работу. Затем поднял руку и, удерживая нож на уровне глаз, долго рассматривал лезвие, покручивая его влево-вправо, с маниакальным удовольствием наблюдая, как по нему стекают капли вражеской крови. Батя сиял от счастья: его глаза горели, излучали восторг, и, если бы не за́росли бороды, закрывающие нижнюю часть лица, можно было бы наверняка увидеть его довольную улыбку.
Позже ребята рассказывали, но уже не так гласно, а шепотом, чтобы не все слышали, что Батя, прикончив нацистов, испытывал блаженство; высказывали мнение, что, возможно, мужик съехал с катушек и не такой он безобидный и спокойный, каким кажется со стороны: в тихом омуте, как говорят, черти водятся.
Мы сообщили в штаб о выполнении задания и стали ждать автобатальон, который следовал в село: жителям, желающим эвакуироваться в безопасную зону, предоставили два бортовых КамАЗа и автобус. Пока мы ждали прибытие наших, освобожденные селяне рассказали нам о том, как они жили в бандеровской оккупации, и о зверствах, которые учиняли нацисты, особенно в последние месяцы, после того как Зеленский дал своим карателям зеленый свет на истребление всех, кто против киевской власти.
Всякого пришлось натерпеться людям: и побои, рассказывали, были, и издевательства, и пытки непокорных, и надругательства над женщинами, и унижения стариков, и глумление над несогласными с политикой Киева. Пересказывать все ужасы, что творили украинские нацисты с местными жителями и свидетелями которых были даже дети, нет желания. Это все равно что ворошить грязную постель – оголять черную сторону войны. Рассказывать об этом тяжело и больно. Правда – жестокая вещь. Но это не значит, что я отворачиваюсь от нее. Просто не наступило еще время рассказать об этом.
А вот один эпизод тронул меня до глубины души. Когда мы открыли двери кинозала, люди сначала не поверили, что их освобождают, да и вообще, что мы – русские и донбасские бойцы, и оставались на своих местах, боясь шевельнуться. Нам пришлось доказывать, что мы не украинские военные, не переодетые в российскую военную форму нацисты – а свои, русские. Поверили, лишь когда выходили из заточения и в фойе клуба переступали через трупы своих мучителей. Только тогда на их лицах появились улыбки. А когда подъехали наши и жителей начали поить чаем и оказывать им необходимую медицинскую помощь, к нашей группе подошла женщина преклонного возраста. Сдержанно улыбаясь, она дрожащим голосом произнесла слова, которые до сих пор мне помогают в трудные минуты. «Вы знаете, мы не улыбались восемь лет, – тихо сказала она. – Спасибо, что вы пришли», – и долго смотрела на нас добрыми, уставшими и счастливыми глазами.
Я многое повидал на войне, а еще больше слышал, но не все, что знаю, осмелюсь озвучить. Но и забывать то, что видели мои глаза, я забывать не собираюсь и не хочу. Потому что не забывать – значит поддерживать в себе ненависть ко всему бесчеловечному: к нацизму, к фашизму, к ба