– Помню такую фотографию и девочку Риту, она в музыкальном училище училась, и имя у нее заметное. Девочка была красивая, только хотела всем нравиться, а я конкуренции не терплю.
– Ну что вы, она была в вас влюблена, все уши мне прожужжала: Зильберберг, Зильберберг. Очень скучала, когда вы куда-то исчезли.
– Я не исчез: окончил институт, уехал по направлению в Северодвинск, потом в перестройку занялся коммерцией, затем эмигрировал в Америку. В Мариуполе бываю практически каждый год, друзей проведываю и могилы предков. Родители у меня на Старокрымском кладбище, а на Агробазе вся мариупольская родня: бабушки и дедушки, дяди и тети. Их такие же хорошие ребята, вроде азовцев, как только немцы вошли в город, собрали, поставили на край противотанкового рва и расстреляли просто за то, что они евреи. Их было где-то около десяти тысяч, никого не пожалели. Только в прошлый пандемийный год не удалось сюда приехать. В этот раз тоже, видимо, не придется у них побывать, чтобы не давать повода моим детям потом меня на мариупольском кладбище проведывать. Так что у меня с бандеровцами собственные счеты.
– Ну что вы, Борис! В войну евреев убивали немцы и полицаи, а советская пропаганда все на последователей Степана Бандеры свалила, и теперь Россия обвиняет нас в том, что у нас нацизм, – затараторила Алла.
– Алла, а двести тысяч евреев, закопанных по всей Украине в течение оккупации, – тоже вина одних немцев? – встрял в разговор Кузьмич. – Им воевать было бы некогда. Нет, они на грязные дела только националистов использовали: украинских, польских, литовских, а из украинцев организовали даже карательный полк «Нахтигаль», который расправлялся с евреями и партизанами. Вояки-то они были никакие. А теперь Шухевича, их командира, и Бандеру, главного идеолога украинства, сделали героями Украины, то есть признали их фашистскую деятельность на государственном уровне и приняли их нацистские идеи как национальные.
– Чем они нацистские? – взвилась Алла. – Тем, что призывали к независимости Украины?
– Национализмом страдают многие народы, это нормально, но вот его высшая стадия – нацизм и фашизм – крайне опасны, так как все инородцы для этих идеологий чужие, или «чужинцы», как их называют на Западной Украине, и от них необходимо очищать территории, занимаемые титульной нацией, – спокойно ответил даме Кузьмич. – Я специально изучал этот вопрос. В 1941 году ОУН[16], которую возглавил Бандера, воспользовавшись замешательством немцев, провозгласила независимость Украины и официально назвала чужинцами ляхов, жидов и москалей. Все они подлежали уничтожению. 30 июня 1941 года ОУН устроила во Львове погромы еврейского населения, успев уничтожить за пару дней от четырех до десяти тысяч евреев. Этой акцией немцы были довольны, но в самостийности хохлам отказали, посадив зачинщиков в концлагерь. Понятно, что главным задержанным и посаженным оказался лидер ОУН Степан Бандера, который потом весьма комфортно отсидел в отдельной двухкомнатной камере под вино и закуску. Его дело – уничтожение чужинцев – продолжили рядовые члены ОУН и весьма в этом преуспели. Через три года немцы его освободили, поручив организовать сопротивление активно наступающим советским войскам. С той минуты и до самой своей смерти Бандера руководил ОУН, которая в 44-м году прославила Украину, вырезав сто тридцать тысяч поляков на Волыни, а затем долго партизанила на территории Западной Украины, положив много жизней советских солдат и пророссийски настроенных украинцев. Так что фашист этот ваш Бандера, главным лозунгом которого были слова: «Убей жида, москаля и ляха». Правда, новые укрофашисты внесли свои поправки в этот лозунг – и жидов с ляхами, как политически близких, из этого списка исключили, но, думаю, ненадолго.
– Константин, ты говори, да не заговаривайся, евреям никогда не была близка идеология фашизма, – перебил его Борис.
– Не спорю, но не поддержать тех, кто решил заменить их гонимую нацию на русскую, они не могли. Не знаю, как у вас в Америке, а даже в России большинство евреев за Украину.
– Да, мы солидарный народ, раз встали во главе государства наши люди, мы за них. Не были бы евреи солидарными, им бы не выжить две тысячи лет в условиях тех гонений, которые устроили иудеям христиане и мусульмане. Я, даже не принимая украинскую бандеровщину, больше за Украину, чем за Россию, а тем более сейчас, когда Россия ни с того ни с сего напала на мою родину. Я ведь родился в Мариуполе.
– Вот именно, – получив поддержку, немедленно взвилась Алла,– ты посмотри на них: не пускают нас в Европу и НАТО! Да кто они такие, чтобы командовать чужой страной, кацапы сраные? Вначале у себя бы жизнь наладили, а потом уже к другим лезли. Жили бы хорошо, как Европа, никуда бы Украина не делась. А то с хлеба на воду перебиваются, по уши в дерьме сидят, а нас к себе тянут силой. Не будет этого, не на тех напали!
Алла говорила с жаром и, даже несмотря на царивший вокруг сумрак, ее темные глаза светились, излучая ненаигранную ярость.
– Алла, успокойтесь, никто нас силой никуда не затащит, зачем мы России? Экономика в разрухе, медицина, образование в ауте, украинцы ненавидят русских на клеточном уровне, как недавно заявил мне один приятель. С таким багажом против мировой закулисы не выстоишь, так что нас только в расход, – издевательски заметил Кузьмич.
– Послушай, Костя, что ты женщин пугаешь? Им и так страшно. Мне кажется, канонада усилилась, и взрывы снарядов все ближе, – произнес Борис, приобняв Аллу за плечи.
– Возможно, кому-то от слов Кузьмича и страшно, но только не мне, – сказала молчавшая до этого Соня. – Меня, наоборот, страшат слова Аллы, я слушала их и поражалась: откуда такая дремучесть у вполне просвещенной женщины? Вы кем работаете, Алла?
Алла, услыхав такой наезд на свою персону от какой-то тощенькой девчонки, намного младше ее, освободившись от объятий Бориса и тряхнув рыжей гривой, с гордостью заявила:
– Я завмаг и владелица магазина, который находится рядом с театром. Приехала проверить, все ли в порядке, а магазин мародеры разграбили, и на беду обстрел начался, пришлось бежать в театр прятаться. У нас бомбоубежища нет.
– А вы давно в России были, что с таким жаром несете полную чушь о том, что она – нищая и отсталая страна? Когда-то и мне – украинской студентке, обучавшейся в экономической академии Донецка, – внушали такие глупости. Но приехав в пятнадцатом году в Питер, я просто обомлела от увиденного: красивого обновленного города с огромными массивами новостроек, от замечательных дорог с противошумовыми экранами, заполненных иномарками часто высокого класса, ухоженных улиц и полных магазинов, добротно одетых доброжелательных людей. Где вы такое видели на Украине?
– Надо же – едва успела отъехать от родины, а уже ее оскорбляет. Не «на Украине», а «в Украине»!
– И что, именно из-за этого В или НА, Украина расстреливает Донбасс без малого восемь лет? Не надо мне рассказывать глупости, что это делали сами ополченцы или Россия. Я всю ту войну четырнадцатых-пятнадцатых годов пробыла в Донецке и работала санитаркой в госпитале, так что не только видела, кто и как разрушает Донецк, но и наслушалась от раненых о зверствах укронацистов. У меня муж – русский доброволец – прошел всю ту войну с автоматом в руках…
– Вот, вот она, российская диверсантка, – заверещала Алла, показывая пальцем на Соню. – Ее надо сдать в полицию.
– Муж предупреждал меня: никому не говорить, что я из России; но, просидев под обстрелами в подвале дома, где прошло мое детство, слушая теперь с вами канонаду, которая разносится над городом, я никого не боюсь, потому что я, единственная из здесь присутствующих, уже была под обстрелами и чуть не погибла в собственном доме в Донецке. Сейчас я молюсь только о том, чтобы выбраться из театра живой, добраться до дома и обнять моих любимых Ваньку и Петьку, – с надрывом сказала Соня и заплакала, закрыв лицо руками.
Теперь уже пришла пора Кузьмича успокаивать, и он, обняв Соню за плечи, сказал:
– Не бойся, я тебя в обиду не дам.
– Так, давайте сменим тему, нам всем сейчас тяжело, – предложил Борис и, повернувшись к Алле, спросил: – Как там Рита? Преподает фоно, муж, дети, внуки? Она же была чуть младше меня.
– Нет ее уже на свете пятнадцать лет, саркома съела буквально за два месяца. Она за три года до этого попала в аварию, кости срослись, но начала расти опухоль, спасти не смогли. Остались две взрослые дочери и внуки. Преподавала в музыкальной школе до последнего дня.
– Ой, извините и примите мои соболезнования, – смутился Борис, – земля ей пухом, как говорят в России. Кстати, не грех бы чего-нибудь съесть, да и пить хочется, – перевел Борис разговор на другую тему. – Может быть, тут в буфете осталось что-то съестное? Я не все деньги отдал этому вояке. Константин, может быть, спросишь у своей подружки-администраторши?
– Я уже спросил, но все буфетные запасы съедены и выпиты. Вода только в системе отопления, ее народ и пьет.
– Воду из отопления? Но ведь там же ингибиторы коррозии, они вредны для организма! – возмутился Борис.
– Дойдешь до обезвоживания – и кошачью мочу станешь пить, – возразил ему Кузьмич. – Но пока до этого не дошло, надо думать, что делать. Когда нас отсюда освободят, никто не знает.
– Вот, возьмите, Борис, у меня полбутылки воды осталось, – протянула Соня двухлитровую пластмассовую бутылку американцу.
Он отпил глоток и передал бутылку Алле, та тоже только промочила горло, а вслед за нею и Кузьмич.
– Этой водой мы не обойдемся, надо что-то делать. Алла, у вас продуктовый магазин или промтоварный?
– Продуктовый, но его разграбили мародеры, вряд ли что-нибудь там осталось.
– А вы подумайте: может, где-то что-то сохранилось? – настаивал Кузьмич.
Алла задумалась, а потом, видимо, решившись расстаться с заначкой, сказала:
– В моем кабинете есть кладовка, где лежит набор продуктов, которые хотела домой забрать. Там должна быть колбаса, сыр, что-то из копченостей, хлеб, печенье отличное и несколько пачек сока. В тот день, когда я эти продукты собирала, на магазин напали мародеры, я едва успела убежать, а потом приехала за запасами, началась стрельба, и было уже не до продуктов. Можно было бы забрать, но было не пройти, и военные могли не пустить.