– Нас не выпустили, сказали: сидите, сепары, на дупе ровно и защищайте нас своими погаными жизнями, – передал текст переговоров с охранниками театра Борис. – Всех от входа отгоняют, никого не выпускают, а только запускают новых людей, которые все идут и идут. Народу в театре заметно прибавилось.
Не успел он это сказать, как в ложу зашла администратор, а вслед за нею – молодая пара и девочка лет десяти. Вид у них был совершенно истерзанный: рваная грязная одежда, перепачканные сажей лица, всклоченные волосы, но что было самым ужасным – это безумные глаза людей, видевших смерть.
– Извини, Кузьмич, пришла вас уплотнять, нам некуда беженцев размещать, а у вас тут явно три свободных места есть. Принимайте, люди такое пережили, послушайте…
Сказала и ушла, оставив пришельцев в ложе. Видя их измученный вид, ни у кого не повернулся язык сказать «нам самим места мало», наоборот, их рассадили на свободные стулья и дали по кусочку колбасы и по полстакана воды. Звали их Катя и Дима, а девочку – Юля, но бросалось в глаза то, что у двух молодых людей, не старше двадцати пяти лет, такая взрослая дочь. Девочка была совершенно подавлена и практически не ела, а только попила воды.
– Это ваша дочка? – задал Кузьмич вопрос Кате.
– Нет, это наша соседка.
– А родители где?
– Погибли, – одними губами ответила девушка, – я сама вчера могла погибнуть три раза, но Бог нас с мужем спас, проведя через страшные испытания. В нашем тринадцатом микрорайоне идет настоящая война, едва выбрались.
– Слышите, похоже, самолеты летят, – перебил ее Кузьмич.
Действительно, откуда-то с востока нарастал гул тяжелых самолетов, заполняющий все небесное пространство, сворачивая душу в тугой узел страха. Гул приближался с каждой секундой, а затем раздались мощные взрывы.
– Бомбы, – ахнул Борис и кинулся в холл, за ним бросились и остальные.
Куда надо было бежать дальше, никто не понимал.
– Ложимся под стены, – крикнул Кузьмич и вытянулся вдоль одной из стен холла.
К счастью, взрывы вскоре прекратились, а гул самолетов стал стихать.
– Улетели, сволочи, но похоже, школу бомбанули, и здания, что стоят рядом, – сказал Борис, глянув в окно.
Посидели в холле еще какое-то время, но вскоре пришлось уйти, так как первый этаж театра начал наполняться военными, которые начали всех разгонять:
– Гэть з видселя, йдить по своих каморах и двери закрыйте, звильнить холлы! – громко отдавали они приказы, не задумываясь над тем, все ли понимают украинский язык.
– Уходим, ребята, с этими шутки плохи, – сказал Кузьмич и пошел в ложу.
Когда вся компания проследовала за ним, он затворил двери. Вскоре закрылись и остальные двери, соединяющие зал с холлами, и он погрузился во тьму.
– Сдается мне, они что-то затеяли не к добру, – заволновался Борис. – Кузьмич, думай, как отсюда можно выбраться, может быть, под сценой есть какой-то выход?
– Я все время думаю, как из этой западни выбраться, но пока ничего путного на ум не приходит, – сказал Кузьмич шепотом. – Двери не открывайте, я сейчас.
Из ложи он перебрался на сцену и через некоторое время вернулся таким же путем.
– Я через суфлерскую будку добрался до подвала, где эти черти размещаются, и из разговоров понял, что собираются отсюда уходить, боятся, что следующий прилет будет на театр. Вояк стало больше. Говорят, что к ним добавились выжившие в первой школе, где погиб основной состав расквартированного там отряда. Нам отсюда раньше их не уйти, будем ждать, когда свалят, и займем их место, там всяко надежнее. Сдается мне, что театральный подвал строили как бомбоубежище для артистов и зрителей. В шестидесятые годы все здания, особенно общественные, проектировали с убежищами, к ядерной войне готовились, большую прочность закладывали. Мне батя говорил, он у меня тоже строителем был.
– Ну, вы, Кузьмич, просто герой, в такие годы – и такие подвиги! – похвалила его Соня. – Только как мы узнаем, что они ушли?
– Следить будем, мы с Димой назначаемся главными разведчиками, а Зильбер – борцом с паникерством, т.е. развлекателем дам.
Было сложно не заметить, что Борис в последнее время впал в депрессию и непрерывно ругал тупую Украину за то, что стала дубинкой в руках агрессивной Америки, Россию – за то, что первой втянулась эту бойню, и, конечно, самого себя за сентиментальность и решение приехать в родной город в такое неподходящее время. Борис больше всего общался с Аллой, и если раньше она постоянно похохатывала над его шутками, то теперь ее смех стих, и она время от времени говорила ему:
– Ну что вы, Борис, все будет нормально.
Под вечер в зале зажегся аварийный свет, его центральная дверь, ведущая в партер, резко распахнулась, и через нее военные стали таскать деревянные ящики, устанавливая их штабелем в центре сцены. Закончив свое дело, один из них, видимо, из местных жителей, обращаясь к сидящим в зале, сказал:
– Всем сидеть тихо, в коридоры не выходить, к ящикам не приближаться, вы несете за них ответственность.
Вскоре, когда из зала и лож стали пытаться выйти первые смельчаки, выяснилось, что военный не шутил. Стоило кому-нибудь приоткрыть дверь, как тут же раздавалось: «А ну, зачини!»
Когда на улице окончательно стемнело и актовый зал погрузился в непроглядную тьму, Кузьмич опять полез на сцену, а вернувшись после небольшой отлучки, отозвал мужчин в холл, где тоже стояла непроглядная тьма.
– Мужики, сдается мне, что сидим мы на пороховой бочке, вернее, на ящиках с тротилом, – заявил он. – Их эти козлы таскали в театр сегодня весь день. Вначале я думал, что в ящиках оружие, надеялся, что они тут схрон сделали для джавелинов, мол, это супероружие может только в храме искусства лежать, но, обстукав ящики и приподняв один из них, понял, что они плотно забиты, а значит, что там может быть? Тротил или пластид. Зачем он здесь в таких количествах? Соображайте. При женщинах говорить не стал, зачем их пугать, они и так ни живы ни мертвы.
– Да, пока азовцы тут, мы целы, стоит им уйти – нам конец, так что надо за ними следить и сразу спускаться в подвал, как только он освободится, – вынес свой вердикт Борис. – Надо просто нам всем быть наготове и найти наблюдательный пункт, чтобы следить за этими уродами.
– А ты их, оказывается, не любишь? – удивился Кузьмич.
– А чего это я должен их любить? Не выпускают, не кормят, не поят, взорвать хотят. Я ненавижу их вместе с этим позорным клоуном, который обманом влез в кресло президента, сняв для быдла рекламный фильм «Слуга народа», а теперь вылезать из него не желает, почувствовав вкус денег, которые идут под видом военной помощи от Запада Украине. Мне стыдно, что мы с ним одной крови. Правильно говорят: есть евреи, а есть и жиды, – ответил Борис, пересыпая свою речь отборным высокохудожественным матом, который только усиливал сказанное.
К утру в холлах театра стало тихо, по всей видимости, вояки их покинули. Так прошел еще один день, полный тревожных ожиданий, а в ночь с 15 на 16 марта Кузьмич, наблюдавший из окна за азовцами, вернулся в ложу встревоженный.
– Уходят, пойду еще в подвале покараулю, а ты, Дима, сядь на сцене, и, как только я подам сигнал, что ушли все, выводи наших через боковую дверь холла в подвал, – сказал он и стал пробираться через суфлерскую будку вниз.
Где-то через полчаса он через суфлерскую щель тихо сказал Диме:
– Ушли. Веди наших в подвал, а я вас там встречу.
Когда вся компания была в сборе и размещена с относительным комфортом на местах, которые только что занимали азовцы, Кузьмич вернулся в зал и обратился со сцены к народу.
– Товарищи, перебирайтесь в подвал, вояки из него ушли. Там надежнее. Вход в подвал возле дверей туалетов, в правом и левом крыльях холла на первом этаже. Только не толкайтесь, места всем хватит.
Подвал театра начал быстро наполнялся народом, который спускался сюда со всех этажей театра. Навскидку народа тут собралось больше тысячи человек, уже основательно измученных долгим сидением в театре, голодом и жаждой. И если желание пить они все же удовлетворяли питьем воды из системы отопления, слив которой быстро организовали мужчины, то есть в театре было совсем нечего. Украинские вояки, сидевшие в подвале театра, принимали активное участие в разграблении соседних магазинов. Они съели и забрали с собой все до последней крошки, оставив после себя только горы мусора из упаковки от продуктов. И все же преимущество у подвала было – тут было намного теплее, чем в зале и холлах театра. При тех морозах, которые ударили в марте, это было особенно важно.
Расслабившись в относительно теплом помещении и почувствовав себя в большей безопасности, чем раньше, народ задремал и проснулся уже утром, когда над центром города опять заревели моторы бомбардировщиков. Когда звук стал нестерпимо громким, земля содрогнулась, бомбы упали опять где-то рядом, заставив задрожать землю и наполняя душу ужасом.
– Опять по школе жахнули, видимо, в первый раз не добили, – произнес Кузьмич.
Его слова утонули в оглушающем звуке взрыва, раздавшегося где-то над головой, который потряс все здание театра, включая фундамент, в объеме которого размещался театральный подвал, вслед за этим звуком начали доноситься менее громкие звуки падающих стен и кровли, а также мелодичный звон упавшей вместе с крышей красавицы люстры. Подвал затянуло пылью осыпавшейся штукатурки и скопившихся за шестьдесят лет различных отложений.
– Орки, настоящие орки! Здание театра взорвали, взорвали храм искусства, взорвали лучшее, что есть в городе! – понеслось со всех сторон.
– Да не взорвали, а бомбой зафигачили, ироды! Слыхали, как самолет рычал, вот и плюнул в нас бомбой. Им же ничего не жалко, они не строили…
– Ребята, за мной, надо уходить, пока не поздно, – дал Кузьмич команду своей компании, потом, оглядевшись, спросил: – А где Алла?
– Она в туалет пошла и меня с собой звала, но я отказалась, – пролепетала Юля.
– Тогда пошли на парадный выход, – скомандовал Кузьмич, – там ее и найдем.