Гаутаме Будде пришлось отрицать существование Бога — не потому, что он был против Бога; такой человек, как Гаутама Будда, не может быть против Бога. И если Гаутама Будда против Бога, тогда кому бы то ни было бесполезно быть за Бога. Его решение является определяющим для всего человечества, он представляет саму нашу душу. Но он не был против Бога. Он был против вашего эго, и он постоянно внимательно следил за тем, чтобы не дать вашему эго никакой опоры. Если Бог может стать опорой для эго, тогда никакого Бога нет.
Одна вещь становится очень ясной: хотя он впервые в истории пользовался только негативными терминами, все же этот человек обладал потрясающими харизмическими качествами. Он оказал воздействие на миллионы людей.
Его философия такова, что любой, кто послушает ее, перепугается. Какой смысл во всей этой медитации и во всем этом аскетизме, зачем отрекаться от мира, принимать пищу один раз в день? Ведь в конце концов вашим достижением будет ничто, вы становитесь нулем! Нам и так хорошо — пусть мы несчастные нули, но мы по крайней мере существуем.
Разумеется, когда вы оказываетесь совершенным нулем, не может быть никаких страданий, ведь нули не страдают — но в чем выгода?
Но он убеждал людей — и не своей философией, а своей индивидуальностью, своим присутствием. Он давал людям само переживание, так что они могли понять: это пустота для мира, это пустота для эго. И это полнота для бытия.
Есть много причин исчезновения учения Будды из Индии, но это одна из самых важных. Все другие индийские мистики, философы и провидцы пользовались позитивными терминами.
И еще за столетия до Будды вся Индия привыкла к мышлению в позитивных терминах, негативный подход был чем-то неслыханным. Под влиянием Гаутамы Будды люди последовали за ним, но когда он умер, его последователей стало становиться все меньше и меньше — ибо его последователи не были интеллектуально убежденными, их убеждало его присутствие.
По глазам Гаутамы Будды они могли видеть: «Этот человек — если он живет в ничто, тогда нечего бояться, мы с удовольствием превратимся в ничто. Так вот куда приводит становление нулем; если при превращении в ничто расцветают в глазах такие лотосы и изливается такая красота, тогда мы готовы идти с этим человеком. Этот человек обладает некой магией».
Но одна только его философия не будит вас, ибо она непривлекательная для вашего эго.
И буддизм выжил в Китае, на Цейлоне, в Бирме, в Японии, в Индокитае, в Индонезии — во всей Азии, за исключением Индии, — потому что буддисты, которые проникли туда, отказались от негативных терминов. Они начали говорить в позитивных терминах. Тогда вернулись старые термины: «предельное», «абсолют», «совершенство». Это был компромисс.
Поэтому я считаю, что буддизм умер вместе с Гаутамой Буддой.
То, что сейчас существует как буддизм, не имеет никакого отношения к Будде, ибо они отказались от его основного вклада, а этим вкладом был негативный подход.
Мне известны обе традиции. Я, несомненно, нахожусь в более выгодном положении, чем Гаутама Будда. Гаутама Будда осознавал только одну вещь — что эго может использовать позитивное в своих интересах. И это его великий вклад, вклад его бесстрашия, ибо он отказался от позитивного и настаивал на негативном, делал упор на негативном, прекрасно зная, что люди не будут следовать этому, поскольку это непривлекательно для эго.
Для меня же сейчас доступны обе традиции. Я знаю, что случилось с позитивным подходом — эго стало эксплуатировать его. Я знаю, что случилось с негативным подходом. После смерти Гаутамы Будды его ученики были вынуждены пойти на компромисс с тем, против чего восстал Гаутама Будда.
Поэтому я стараюсь объяснить вам оба подхода вместе — пустоту в том, что касается мира, и полноту, целостность в том, что касается внутреннего переживания. И это — тотальный подход, он учитывает и то и другое: то, что должно быть оставлено позади, и то, что должно быть обретено.
Я называю мой подход единственным непорочным подходом.
До сих пор все другие подходы были половинчатыми. Махавира, Шанкара, Моисей, Мухаммед — все они использовали позитивный подход. Гаутама Будда использовал негативный подход. Я же использую и тот и другой, и я не вижу никакого противоречия.
Если вы ясно меня понимаете, то вы можете наслаждаться красотой обеих точек зрения, и вам нет нужды быть эксплуатируемым вашим эго или бояться смерти, тьмы и пустоты. Майтри, это не две разные вещи. Представь себе, что я поставил перед тобой стакан с водой, наполовину полный и наполовину пустой, и спрашиваю тебя, пуст стакан или полон. Любой ответ будет неправильным, ибо стакан как наполовину полон, так и наполовину пуст. С одной стороны он пуст, а с другой — полон.
Половина вашей жизни является частью земного мира, а другая половина — частью священного мира. К сожалению, это так, по-иному и быть не может — нам приходится пользоваться одним и тем же языком как для земного, так и для священного.
Поэтому надо быть очень бдительным. Выбирая земное, вы теряете; если вы думаете о земном, вы обнаружите, что священная жизнь пуста. Если вы думаете о священном, вы обнаружите, что она изобилующе полна.
Возлюбленный Бхагаван,
когда Вы говорили о западных и индийских санньясинах, я почувствовал, что то, что Вы говорили, верно — иногда у индийцев бывает слишком много сердечности. Им трудно сказать «нет», и вместе с тем нельзя сказать «да» их ожиданиям и теориям. Они глухи. Не объясните ли Вы, почему это так?
В этом вопросе много частей.
Первая часть — то, что иногда у индийцев бывает слишком много сердечности... это утверждение ошибочно. Нельзя иметь слишком много сердечности; это экзистенциально невозможно.
Сердце и его качества таковы, что вы всегда можете иметь их еще больше. И нет никакого предела — даже небо не предел.
Но я понимаю твою проблему. Ты говоришь, что в определенные моменты тебе приходится нелегко: люди Востока слишком любящие, ты не можешь сказать им «нет» и ты не можешь сказать «да» тоже.
Я вспоминаю, что когда я впервые приехал в Бомбей, меня пригласили на ленч... Я никого не знал в Бомбее, и люди, пригласившие меня, тоже приехали в Бомбей недавно. Мы не знали друг друга.
Глава семьи был одним из самых прекрасных людей, которых мне доводилось встречать в моей жизни. Вместе со мной он пригласил еще по меньшей мере двадцать человек. Еда была прекрасной, но то, как они заставляли всех есть, было просто невообразимым.
Их было три брата; двое братьев держали гостя, а третий пичкал его: «Еще одну ладду».
А гость пытался сказать: «Я умру! Оставьте меня в покое!»
Они говорили: «Еще одну...» И конца этому не было.
Помогали даже женщины этого семейства. Люди пытались выбежать из комнаты, а женщины стояли в дверях и преграждали им путь.
Я сказал старшему брату: «Ваша любовь прекрасна, и ваши сласти хороши, но есть же и предел. Тот человек говорит, что он умрет, — а вам и дела нет до его смерти, вас заботит только то, как заставить его съесть еще что-нибудь».
Его ответ я не забыл. Он сказал: «Если мы не будем делать этого, душа нашего отца будет очень несчастна».
Я сказал: «Боже мой! Душа вашего отца тоже присутствует, здесь?»
Он сказал: «Нет, дело не в этом. Это наша традиция. Когда наш отец был жив, у нас был заведен такой порядок: пока гость не начнет драться, его нельзя оставить в покое. Дело должно быть доведено именно до такого конца».
Я сказал: «Послушайте, не проделывайте этого со мной — потому что я не хочу драться».
Они сказали: «Но душа нашего отца...»
Я сказал: «Вы — идиоты! Душа вашего отца, должно быть, уже снова родилась. Когда умер ваш отец?»
Старший брат сказал: «Лет двадцать назад».
Я сказал: «Должно быть, он теперь учится где-нибудь в колледже. Забудьте о нем, он не имеет к этому никакого отношения».
Он сказал: «Если вы так говорите... Но мы будем чувствовать на себе большую вину».
Я сказал: «Если вы будете принуждать меня съесть что-нибудь, я никогда больше не приеду в Бомбей».
Со слезами на глазах он ухватился за мои ноги. Он сказал: «Хорошо. Мы не будем принуждать вас. Только одну ладду, никакой драки, но, пожалуйста, продолжайте приезжать. И пообещайте, что каждый раз, когда вы будете приезжать, вы по крайней мере один раз будете приходить на ленч в наш дом, а мы никогда не будем принуждать вас. Вот только съешьте еще одну ладду».
Я сказал: «Но вы же принуждаете меня. Это просто другая стратегия — слезы, хватание меня за ноги, а это ничем не лучше, чем держать меня за горло. Это даже хуже, потому что я чувствую, что хотя мне придется туго — вы уже заставили меня съесть так много сластей, — но глядя на ваши слезы...»
Он сказал: «Что я могу поделать? Как только я подумаю о душе нашего отца...»
Я сказал: «Оставьте душу вашего отца в покое! Вы обещаете мне, что если я съем эту ладду, вы не будете ничего больше просить?»
Он сказал: «Конечно, я обещаю».
Но я не осознавал всей стратегии. Это было обещание одного брата, — а братьев было трое, и еще три жены...
Я сказал: «Боже мой, кажется, скоро моя душа встретиться с душой вашего отца! Если у вас есть какое-то послание для него, я передам. И я никогда больше не приду».
А они все сидели на полу, держа меня за ноги: «Вы должны прийти».
Любовь — это одно... здесь же любви не было.
Любовь бы позаботилась обо мне, проследила бы за тем, чтобы мне не стало худо. Они же заботились о душе своего отца, до меня же им не было дела.
Поэтому я могу понять твой вопрос: да, иногда их любовь чрезмерна, их сердечность чрезмерна. Им нельзя сказать «нет» и нельзя сказать «да».
Но с восточными людьми вам надо вести себя очень четко. Принимайте их любовь, будьте благодарны за их любовь, но когда она противоречит здравому смыслу, почему бы и не сказать «нет»? Это «нет» вовсе не обязательно против любви. Вы просто защищаете себя, и у вас есть право защищать себя. Если вы не можете сказать «да», не говорите «да».