Среди других, порою очень ценных вещей, наряду с тяжелыми золотыми печатями, рядом с серебряными монетами Востока и Запада в коллекциях новгородской экспедиции вы можете наткнуться на странную драгоценность: почерневшие целые или ломаные скорлупки обыкновенных грецких орехов. Иногда встречается и шелуха миндальных зерен. Чего ради хранят этот мусор?
А вот подите же: археологи сумели заставить говорить и орехи.
Вот табличка:
Что это значит? Почему число орехов сначала растет, потом падает?
Грецкие орехи и миндаль на берегах Ильмень-озера не родятся; в Новгород их привозили всегда с далекого юга по волжскому или днепровскому водным путям, а то караванными дорогами через степи. В XI столетии степь «контролировали» русичи: даже на Керченском проливе сидел тьмутараканский князь Олег. Караваны шли свободно: вкусными орехами лакомились и на Неревском конце.
Но вот положение изменилось: степями овладели сначала половцы, затем татары. Торговля с югом пошла на убыль, а затем и вовсе кончилась. И точно так же, как с бусами и браслетами, мировое событие отозвалось на всем, вплоть до состава новгородского мусора, выметаемого из изб. Пришлось забыть о лакомствах Ирана, Кавказа, Средней Азии, Крыма. Ореховая скорлупа перестала падать на северную землю. И мы теперь почти не находим ее в слоях XII века.
Как видите, археологии важны иногда не только находки, но и правильно объясненное отсутствие их. Правило: «На нет и суда нет», — тут не всегда действительно. Пожалуй, еще лучше видно это на следующем примере.
Разбив окончательно башмак, человек выбрасывает его вон. Во всяком случае, так поступали, когда еще не изобрели столярный клей, который варят из кожаного старья. Очень понятно поэтому, что в новгородских раскопках найдено множество, более ста тысяч, опорок и их частей. Еще небрежней поступал русский народ с лаптями-«отопками»: от них проку ни на грош.
Но не странно ли: за двадцать восемь лет упорной работы в Новгороде археологам только раз один повезло — они наткнулись на старый лапоть. На один-единственный! А ведь лыко, как и береста, отлично сохраняется в новгородской земле, в виде кусков и различных поделок оно встречается нередко. Куда же делись старинные лапти?
Очень просто: их тут вовсе не было. Их не носили. Новгородцы были значительно состоятельней жителей других древнерусских городов. Их обувью были обычно своеобразные кожаные туфли: они попадаются при раскопках довольно часто, даже целые.
Однако бывает и так, что вчерашнее твердое «нет» археология сегодня заменяет уверенным «есть, конечно!».
На старинных иконах можно видеть изображения воинов в своеобразных «пластинчатых» панцирях. Такой панцирь состоит не из колечек, образующих сетку-кольчугу, а из хитро пригнанных одна к другой пластинок стали.
Иконы эти издавна признавались у нас подражанием иноземным, византийским образцам. Основание? Указывали на то, что у нас нигде не обнаружены такие совершенные пластинчатые доспехи. Очевидно, их просто не знали, и списывать с натуры художники-богомазы их не могли. Значит, это копии?
Доказать противное было трудно: всюду на Руси встречались в земле только кольчуги и их части. Но значило ли это, что пластинчатых панцирей не было? Это значило только, что искали их плохо.
Недавно в том же Неревском конце, буквально в нескольких метрах от места, где лежало письмо «Бориса ко Ностасии», но только на другом ярусе мостовых, внутри обгоревшего сруба был найден кожаный фартук с нашитыми по нему тремя сотнями стальных пластинок. Это самый настоящий «пластинчатый» доспех, точно такой, какие мы видим на древних изображениях. Он гибок и удобен: у каждой стальной пластинки верхний край прямой, нижний — дугообразный: одна пластинка перекрывает другую без зазора и не препятствует движениям. Это тонкая и умелая работа. Совершенно очевидно, что такие латы и изготовлялись и применялись на Руси. Наши иконописцы ничего не сфантазировали и не скопировали: они рисовали с натуры именно то, с чем их сталкивала народная жизнь.
Едва ли не труднее всего нам теперь представить себе людей такого сурового и далекого прошлого, буйную «вольницу» Новгорода, его могучих «ушкуйников», занятыми каким-нибудь развлечением, кроме кулачного боя, какой-нибудь игрой. Летописи и княжеские грамоты об этом молчат. Но археология доносит до нас и отдаленный гул тогдашних игрищ.
Вот кожаная маска с прорезями для глаз и рта: судя по ее широкой ухмылке, это не злодей, а весельчак-скоморох. Вот десятки прочно пошитых, набитых льняной «кострикой» кожаных мячей, пригодных для игры в лапту или во что-либо вроде нынешнего хоккея. А вот и еще более интересные находки — шахматные фигурки, ферзи, ладьи, пешки... Вообразите себе Садко — богатого гостя, делающего мат Морскому царю, Или Василия Буслаевича, гоняющего на волховском льду мячи с Гаврилой Олексичем, героем Невской битвы!
Да, наши предки могли быть не только суровыми воинами, но и весельчаками, шутниками, острословами. На одну шутку школьников мы уже наткнулись, говоря о «невеже» и «недуме». А как вы расцените такой древний курьез?
Установлено: в Новгороде жила состоятельная семья, скорее всего землевладельцев (но возможно, и торговцев рыбой), состоявшая из отца и четырех сыновей молодец к молодцу. Видимо, старика звали «Линь»; это не странно, древняя Русь пользовалась в качестве имен почти всеми су-ществительными. Что же до сыновей, то их величали так:
Окунь Линев, Ерш Линев
Сом Линев, и даже Судак Линев...
Не семья, живорыбный судок какой-то! Видимо, старый Линь был зубастым шутником.
Новгородцы внимательно следили за своей внешностью: раскопки дают нам такое множество гребней и гребенок, что создается впечатление — их носил с собой буквально каждый.
И, видимо, русская борода еще не стала такой обязательной, как впоследствии в Московской Руси: во всяком случае, бритвы в форме рыбки попадаются тут нередко, и по свидетельству археологов, качеству их, пожалуй, могут позавидовать наши «безопасные лезвия», — извлеченная через шесть-семь веков из земли и слегка направленная, бритва-рыбка великолепно бреет бороду XX столетия!
Археологи-новгородцы настойчиво разгадывают загадки земли, пробиваются сквозь препятствия, которые она ставит на их пути. Мы уже видели в общих чертах, чего им удалось добиться. И все-таки хочется кончить этот рассказ упоминанием об одной находке, может быть более всех других овеянной суровой и задумчивой поэзией глубокой древности нашего народа.
Ученые в Неревском раскопе сняли все 28 ярусов жизни Новгорода. Под последней мостовой залегает первозданная почва, первый «материк». По нему ступали Рюрик и его дружинники, если такие люди жили на земле. По нему мог проходить легендарный старец Гостомысл. Это самое начало X века.
Дно обнажилось. В нем видна яма, вырытая тут тогда, в той самой первобытной почве. В яме лежат девять деревянных узорчатых чаш. Две — в центре, рядом с двумя глыбами пчелиного воска, семь — по широкой дуге вокруг. Чаши не просто поставлены; они полуопрокинуты с таким расчетом, чтобы их содержимое пролилось на лоно матери-земли. Что это значит? Что случилось здесь тысячелетие назад?
Девять семей прибыли сюда в те дни неведомо откуда на пустынный берег Волхова, где еще не жил никто. Девять родоначальников собрались на холме, осмотрелись, порешили обосноваться на новом месте и для начала сотворили важный, строгий и не слишком еще пышный обряд жертвоприношения богам этих мест. Может быть, то было утром, может быть, вечером. Рваные тучи закрывали рдяную зарю, или светила луна; Волхов катил свои воды вниз, к Ладоге, как катит их и сегодня. А высоко над его берегом вольный ветер древности трепал белые бороды, седые кудри старых дворохозяев... Они смотрели вдаль, но не могли ни за какой далью увидеть нас. А мы отсюда видим их. У нас есть археология.
МАТЬ ГОРОДОВ РУССКИХ
Летом 1240 года далеко на севере, на холодной Неве, князь новгородский Александр, совсем еще мальчик, наголову разгромил биргеровых[14] шведов. А через пять месяцев после этого, когда на киевских холмах облетели с деревьев последние листья, когда в Днепре вода похолодела и над неоглядными степями смолкла перекличка перелетных птиц, вместе с запахом дальних костров ветры донесли до города черную весть: «Татары! Татары идут»!
Все всполошилось вокруг. За широкую преграду Днепра-Славутича под защиту городской твердыни хлынуло множество людей — русских и половцев, торков и берендичей, сидевших с давних времен на киевских землях. Иноземные гости — народ осторожный — стали закрывать, заколачивать свои лавки: некоторые уже тронулись водою на юг, конными караванами на запад. Под высокими «комарами» Десятинной церкви поплыли клубы ладана: пели молебны, просили помощи у заступницы; рядом, в Златоверхом соборе, молились архистратигу небесных воинств архангелу Михаилу... Молитвы не помогли: враг, как саранча, тучей надвинулся из-за Днепра, перешел реку и со всех сторон обложил город.
Зори стали кровавыми от пыли и дыма. По ночам далеко вокруг полыхало зарево несчетных костров. Жутко стало глядеть на Днепр с городских валов.
«...И бе Батый у города, и отроци его обседяху град. И не бе слышати от гласа скрипенья телег его, множества ревенья верблюд его и ржанья от гласа стад конь его. И бе исполнена земля Русская ратных».
6 декабря, в Николин день, Бату-хан взял город приступом. Вслед за тем была полонена и подавлена вся Русь, исключая самые дальние окраины. Три десятилетия спустя на горькой чужбине, в далеком Владимире, спасшийся из Печерской лавры архимандрит Серапион, став уже епископом, с гневом и болью вспоминал черную годину:
«Тогда навел на нас бог народ немилостивый,