Очевидно, реставраторы хорошо овладели техникой этого дела, да и археологи перестали нервничать, увидев блестящий результат их работ.
Росписи перевезены и продолжают перевозиться из Пенджикента в Ленинград, выдерживая и двухмесячный путь по железной дороге, и действие ленинградского климата, и кропотливое исследование. Лучшие из них уже выставлены в залах Эрмитажа.
Кстати, надо сказать, что еще там, на месте, росписи выдержали первое испытание водой. В середине августа случилась необычная для таджикского лета вещь: полил сильный дождь с градом; дождевые струи безжалостно хлестали открытые и только что закрепленные росписи, но с ними ровно ничего не делалось, тогда как незакрепленная штукатурка и росписи на ней буквально таяли на глазах.
Под конец нам хочется вспомнить еще один факт из жизни экспедиции.
Однажды в Институт материальной культуры (на Дворцовую набережную, 18) пришла телеграмма: из Пенджикента сообщали — найдена скульптура! Этого было достаточно: в тот же день из Ленинграда вылетели самолетом Якубовский, Дьяконов и Костров, захватив с собой специального фотографа. Через день они уже на месте обсуждали новую вставшую перед ними задачу: как снять и переправить большой фрагмент тяжелой глиняной скульптуры, украшавшей некогда жилище знатного согдийца.
Мы рассказали об этом потому, что хотелось еще раз поделиться с читателем чувством безграничного уважения к ученым, которым ничто — ни бытовые дела, ни возраст, ни состояние здоровья — не мешает в любой момент сорваться с места и мчаться тысячи километров, если этого требует дело.
«ЗА СЕМЬЮ ПЕЧАТЯМИ»
«И видел я в деснице у сидящего на престоле книгу... запечатанную семью печатями... И никто не мог... раскрыть ее».
Апокалипсис
Встречая в живой человеческой речи привычное выражение «за семью печатями», мы отлично понимаем, что оно значит: «за семью печатями», то есть «под покровом непреодолимой тайны». И только лингвисты, эти археологи языка, способны начать раскопки, доискиваясь, откуда пошло, как могло появиться подобное словосочетание.
«Печати» и у них не вызывают сомнений. С древнейших времен они числились надежнейшими хранителями секретов, самыми верными свидетелями того, что доверенная им тайна, большая она или маленькая, глубокая или несущественная, никем не будет потревожена. Печати существовали на заре цивилизации: в руинах Мохенджо-Даро на берегах Инда на рубеже между вторым и третьим тысячелетием до нашей эры встречаются их загадочные оттиски, испещренные невнятными знаками. Мы находим древние печати в развалинах ассирийских и вавилонских городов. Их отпечатки на дверях гробниц и сокровищниц царей останавливают археологов у порога подземелий Египта. В виде великолепных гемм — резных изделий из драгоценного камня — оставил их нам греко-римский мир. Книга за печатями — это просто тайная книга. Но почему же именно за семью?
При раскопках в Парфиене, в тех местах, где сейчас находится Туркменская ССР, печати и их оттиски попадаются нередко. О них написал целую работу известный археолог М.Е. Массон.
Археологи не удивляются и тогда, когда вместе со следами древнего шнура появляются из земли, висящие на нем, не одна и не две, а три, четыре и больше глиняных лепешечек с оттиснутыми на них знаками. Это не вызывает недоумения — сокровища опечатывались. Печать не может предупредить злодеяния, но она способна сообщить о нем. Естественно, что чем ценнее было охраняемое, тем меньше доверяли сторожам. Для охраны пустяка довольно одного сторожа — пусть наложит свою собственную печать, пусть снимает и восстанавливает ее, когда найдет нужным, на то он и поставлен здесь. Но богатый клад или особо важную тайну рискованно отдать в руки одному лицу. Правильнее устроить так, чтобы проникнуть в заповедное место можно было лишь нескольким людям сразу. Самый честный человек может поддаться соблазну, но трое или четверо жуликов будут ревниво следить друг за дружкой. Из пяти грешников составить одного праведника — вот поистине остроумная мысль!
К такому способу прибегали всегда. Четки из нескольких печатей на шнурах дошли до нас от глубокой древности. Нумизматы знают найденный в Киеве средневековый клад: он уцелел только потому, что доступ к нему могли получить лишь несколько монахов вместе. Да и сегодня проникнуть в подвалы, хранящие золотой запас какого-нибудь государства, может лишь целая комиссия, каждый член которой имеет свой особенный ключ от дверей: замок открывают только все ключи вместе.
Одним словом, в этом нет ничего невероятного. Но откуда все же взялось число семь?
Нашим предкам все вообще числа представлялись таинственными и волшебными, а некоторые из них обладали, по их мнению, этими качествами в особой степени. То дюжина — двенадцать, то сорок, то семь получали в глазах древних людей чудесные свойства. Человек видел порой и во внешнем мире загадочные семерки: семь цветов радуги, семь звезд Большой Медведицы, семь планет солнечной системы. «Это не случайно», — думал он и охотно вводил волшебное число в смутный мир своих размышлений и представлений.
«Семь раз примерь — один отрежь», «У семи нянек дитя без глазу», «Один с сошкой, семеро с ложкой», «Семеро одного не ждут» — сколько подобных пословиц и поговорок вы встречали! Так стоит ли удивляться, что именно семь печатей стали на долгие годы символом самой труднодоступной, самой непроницаемой тайны?
Рассказывают, что при раскопках под Ашхабадом из-под земли была однажды извлечена связка как раз из семи печатей. Именно из семи. В чем же тут дело? Случайность это или нет? Вероятно, нет. Очень возможно, что волшебное число и тут должно было сослужить службу в виде семи непреодолимых запретов.
«История, — сказал однажды Гёте, — вот книга за семью печатями!» Образ этот можно с таким же правом отнести к археологии. Подобно тому как для входа в тщательно запечатанный тайник требовалось когда-то наличие семи стражей с ключами и печатями, так при любых раскопках необходимо сотрудничество когда семи, а когда и семижды семи ученых разных специальностей.
Есть старинное выражение: «Пустить парфянскую стрелу»; оно значит — во время спора озадачить противника неожиданным и злым выпадом. Сочетание слов «парфянская стрела» («сагитта партика») родилось в древнем Риме.
Марк Лициний Красс, триумвир, с небывалой жестокостью подавивший восстание благородного Спартака, великий честолюбец и стяжатель, в награду за свои заслуги получил на пять лет в удел Сирию «с правом войны и мира». Сирия граничила с Парфией. Красс вознамерился повторить подвиг Александра Македонского: через Месопотамию прорваться в Индостан. Во времена Александровы, три века назад, в Месопотамии владычествовали персы; теперь их место заняли родственные персам парфяне. По словам современников, Красса тревожило одно: не достанется ли ему слишком легко победа над варварами, — в этом случае он не завоюет большой славы.
Опасения оказались преждевременными: при Каррах парфяне наголову разгромили закованные в медь легионы Красса. Сам он попал в плен и был убит врагами, а вернувшиеся домой счастливцы с ужасом рассказывали о смелом, коварном народе: «Парфянские конники непобедимы, — говорили они, — чуть что, пускаются наутек, а когда обманутый противник доверчиво начнет преследование, они на всем скаку, не оборачиваясь, пускают через плечи назад свои губительные стрелы...» Именно с этих времен, с I века до нашей эры, в латинском языке и утвердилось выражение «парфянская стрела».
Кто же такие были парфяне?
Загляните в исторические книги, написанные в начале нашего века. «Парфия, — прочтете вы там, — простиралась на восток от Евфрата до Арахозии и с севера на юг от Каспийского моря до Красного. Важнейшею областью ее была Парфиена, лежавшая на крайнем юге, с главным городом Гекатомпилем...»
Но если обратиться к современному историку, он вас огорошит.
— Интересуетесь Парфиеной? — спросит он. — Ну что ж! Скорый номер тридцать шесть с Казанского вокзала. Ходит ежедневно. Отправление в четырнадцать сорок, четыре тысячи семьсот километров, пять суток в пути, и вы — в парфянской столице.
Как так? Берег Красного моря, границы Аравийских пустынь, и пять суток? В чем дело?..
Дело в том, что на сегодняшних картах древнего мира Парфиена лежит совсем не там, где ее помещали в XIX веке. Южная окраина Кара-Кумов, хребты Копет-Дага, северные провинции Ирана — вот ее нынешняя территория. И главным городом ее наши ученые считают не загадочный Гекатомпиль (его доныне усердно, но тщетно ищут с воздуха американцы в Иране). Главный город древней Парфиены — Ниса, руины которой можно видеть между Ашхабадом, столицей Туркменской ССР, и пригородным курортом Фирюзой.
Чем же объяснить подобные перемены? Мир обязан ими работе советских археологов.
Говорят, школьники XIX века зубрили: «История мидян темна и непонятна». История ближайших соседей Мидии парфян не уступала в этом смысле мидийской.
Огромная страна, могучее государство, возникнув в середине III века до нашей эры, просуществовало только четыреста семьдесят шесть лет. Родившись после смелого восстания парфян против полугреческой-полуазиатской монархии Селевкидов, Парфия исчезла с лица земли в резуль-тате такого же восстания персов против нее самой.
Вся ее история — это лихорадка походов и войн, побед и поражений. Границы Парфии то безмерно расширяются, то как бы съеживаются. То в ее пределы включены и Армения, и Северная Индия, и Сирия вплоть до берегов Средиземного моря. То она умещается где-то далеко на таинственном Востоке. То молодая варварская держава смело грозит хозяину древнего мира, неколебимому Риму, дерзко посягая на его тяжелое первенство, то, спустя какой-то срок, от этой грозной силы не остается почти ничего: разноплеменные составные части царства откалываются, наспех сколоченное целое рассыпается. И вот уже легионы Италии чеканят шаг по берегам Аракса и Евфрата, грозя отмщением за поражение Красса.