Московию в Персию и Ост-Индию.
Издание, обогащенное более чем 320 гравюрами, чрезвычайно любопытными,
изображающими наиболее прекрасные пейзажи этих стран,
их главнейшие города, различные одежды народов,
обитающих в сих дальних странах, животных, птиц,
рыб и необычайные растения, которые там имеются.
С присовокуплением древностей этих краев,
а особливо антиквитетов
Персепольского дворца,
который персами именуется Хельминар.
Все это рисовано на местах с натуры.
К сему добавлены путь, коим следовал господин Исбрантс, посол в Московии,
пересекая Россию и Татарию, дабы попасть в Китай,
а равно несколько заметок против господ Шардэна и Кемпфера вместе с письмом, полученным автором,
вместе с письмом, полученным автором,
Томы I и II
В Амстердаме.
У братьев Ветштейн.
1718.
«На сем месте, — значится на одной из страниц его записок, — мы, к великому недоумению нашему, обрели валяющиеся во множестве по земле слоновые зубы. Один из них я курьеза ради сберег у себя, не зная, впрочем, как объяснить их появление здесь. Правда, царь сказал нам, будто, по свидетельству неких историкусов, Александр Македонский, проходя вдоль сей реки, поднялся до маленького городка Костенска, что в восьми верстах отсюда. При македонском войске, по восточному обычаю, были слоны. Их-то бренные останки и обнаруживаются здесь доныне...»
Видимо, все же ответ Петра не вполне удовлетворил де Брейна. Но обратись он к местным жителям, он услышал бы еще более странные басни. «Ходит у нас под землею зверь-великан, — сказали бы ему, — водит за собою своих чадушек. Однажды добрался зверь до Дона-реки и захотел перевести свой выводок на ту сторону. Но Дон глубок, детушки могут потонуть.
Страшный Индрик-зверь уставил чудовищное рыло в реку для того, чтобы всю воду выпить, осушить дно. Да не рассчитал сил: брюхо его раздулось, страшилище лопнуло, а тяжкие кости его раскидало по пескам на донском берегу. От него и зубы».
Сказки этой не слыхал голландский художник, но через семьдесят лет после него в тех же местах путешествовал «для исследования трех царств естества» петербургский академик Самуил Готлиб Гмелин-младший. С немецкой тщательностью записал он небылицы о звере Индрике и специально задержался в Костенках, чтобы ознакомиться с таинственной братской могилой слонов: его недоумение было не меньшим, чем у де Брейна.
«Кто видел слоновый скелет, — озадаченно рассуждал пунктуальный Гмелин, — и находящиеся при Костенске кости похочет с ним сравнить, тот, нимало не сомневаясь, почтет их за настоящие останки от слонов: ибо кто станет против сего спорить, чтоб сходствующие во всем со слоновыми костями не были прежде самым делом слоновыми? Таким образом, в рассуждении вещи довольно известно, какого она свойства... Но остается показать, откуда взялись сии слоновые кости?»
Как могла «показать» это тогдашняя наука? Историю Земли и жизни на Земле она все еще укладывала в тесные рамки библейского мира. Было раз навсегда установлено: хочешь узнать, когда сотворен мир, прибавь к сегодняшней дате 5508 лет, ни более ни менее, отсчитай этот отрезок времени назад и попадешь как раз в первый день творения. Сегодня 1812 год? Значит, космос вышел из рук создателя «во единую от суббот» ровно 7 320 лет тому назад. Вышел целый и готовый, в божественном совершенстве, с растениями, что прозябают и сейчас, с животными, которым предназначено пастись в их тени, и с точно таким венцом творения человеком, какой и сегодня ломает голову над своим прошлым.
Рассуждения этой науки — вековой служанки теологии — были безукоризненно ясными. Будь мамонты сотворены богом, праотец Ной волей-неволей погрузил бы в ковчег по крайней мере четверку этих зверей, ежели они относились к «нечистым тварям», а то и все четырнадцать штук. Но тогда они жили бы и сейчас. А раз их нет теперь, не было их и до потопа. Попробуйте возразить!
Пытливые умы могли, как Давид, метать камешки в Голиафа мракобесия, он твердо стоял на ногах. В основанных Петром «Санкт-Петербургских ведомостях» еще в 1731 году безыменный автор горячо громил суеверов, считающих находимые в земле обработанные кремни за «громовые стрелы».
Мы уже видели: он великолепно понимал, что передним — древние орудия или оружие боя дальнего и ближнего. С гневным негодованием описывал он наивных консерваторов-ученых, смешных «физиков», продолжающих, вопреки здравому смыслу, держаться за народные сказки и мифологические объяснения, множа туманные легенды о происхождении пресловутых «чертовых пальцев». К сожалению, однако, он не мог отрицать, что подобных «физиков» вокруг него было еще очень много.
Прошло еще несколько десятков лет. Ломоносов заговорил о земных недрах, сокровищнице таких сведений о прошлом, которые не нуждаются в проверке библией. Радищев опубликовал замечательный труд о трех периодах развития человека — каменном, бронзовом и железном веках. Но об этом осмеливались думать, а тем более говорить только самые светлые умы науки и на Западе и у нас; да и фактов еще было недостаточно у них в руках.
В силу этих причин еще долго название «Костенки» в представлении наших ученых связывалось лишь с рассказом об удивительной усыпальнице громадных скелетов. Сначала их считали слоновыми, позднее, после знаменитой находки целой туши мамонта на севере Сибири, ошибка была исправлена. Но дальше этого исправления никто не шел.
Середина XIX столетия — великий рубеж в истории науки: Лайель перестроил наново геологию, Дарвин — учение о жизни. Человечество как бы поднялось на высокую вершину, и необозримые горизонты открылись перед ним в пространстве и во времени. Вчера еще оно вело счет на мили и века, завтра будет считать миллиардами лет, сотнями световых годов и радиусами земной орбиты. Вчера мир человека ограничивался крошечной планеткой, на которой он воображал себя образом и подобием божества, и жалкими семью тысячелетиями. Сегодня он увидел вечность и бесконечность вселенной и за собой и впереди, стал первым из равных в нескончаемой эстафете живых существ. Перед ним встал вопрос: когда же среди этих бездн началось его собственное существование? Где его начало?
Еще в первой половине века ученые Буше де Перт и Лартэ отодвинули это начало далеко за библейский рубеж, в непривычную даль времени. В 1856 году заступ немецкого землекопа натыкается на черепную кость человека, жившего, может быть, за сотни тысяч лет до того, как богу вздумалось сотворить мир. Семь лет спустя Лайель выпускает свои «Геологические доказательства». Чернышевский со страстной убежденностью говорит о каменном веке. Мир прозрел; казалось бы, никому нет нужды вспоминать теперь нелепые даты — 7373, 7374 годы от «начала века».
Но это не так. Одни ищут истину, другие боятся и ненавидят ее. Правда мешает многим. Бесспорное оспаривается с яростным упорством; каждую вновь открытую дверь стараются, если не захлопнуть наглухо, то хоть задекорировать так, чтобы она не была видна. На факты биолога Дарвина, на железную логику отца геологии Лайеля, на стройные выводы палеонтолога Ковалевского обрушивается злоба ханжей, тупое зубоскальство профанов.
«Что я вижу, что я слышу, —
язвительно констатирует, наблюдая все это, А. К. Толстой, в эпиграмме на мракобеса-цензора Михаила Лонгинова, —
молвят овамо и семо: огорчает очень Мишу Чарлза Дарвина система».
Но таких огорченных «Миш», вельмож и отцов церкви, мракобесов и изуверов было много во всех концах света, и они сильны, на их стороне грубая сила, сила денег, сила косности. Мобилизовано все — от богословия до фальсифицированной науки. Чтобы противостоять этому бешеному напору, истине нужны новые факты, свежие находки. Официальная наука в лучшем случае отмалчивается. Правде приходится пробираться окольными путями, добывать настоящее знание чуть не украдкой.
В конце семидесятых годов Академия наук командирует в Костенки видного зоолога, а также археолога и этнографа Ивана Полякова. Мы не знаем теперь, какую миссию возлагали на Полякова его хозяева и начальники. Зато нам отлично известно, какую цель ставил перед собою он сам. Она была очень ясной и конкретной: найти следы деятельности человека в тех же слоях земли, в которых попадаются кости мамонта, доказать, что человек и первобытный северный слон были сверстниками, обитали на земле в одно время и, так сказать, видели друг друга.
Эти смелые расчеты Костенки оправдали.
Мир, в котором жил и действовал ученый Поляков, был, на наш взгляд, прекурьезным миром. Вот с важной, высокой целью прибывает в глушь представитель первого научного учреждения страны, лицо, облеченное в некотором роде чрезвычайными полномочиями. На его удостоверениях и рекомендациях темнеют печати с двуглавыми орлами; в заголовках его документов стоят громкие слова: «Императорская академия наук», «его высокопревосходительство тайный советник, академик такой-то»... Казалось бы, такого гостя должны на руках носить. Но не тут-то было!
Каждая пядь земли в этих забытых богом Костенках кому-нибудь да принадлежит. От хозяина участка — купца третьей гильдии, кулака, акцизного чиновника или мещанина без определенных занятий — зависит: позволить копать эту землю или нет. А кому это, спрашивается, нужно, чтобы на его усадьбу пришли какие-то сторонние люди и начали рыться в земле? Да притом — зачем? Добро бы искать клад, золото; так нет, — для науки. Знаем мы эту науку!.. Покопают, покопают, да и выкопают чуму или холеру. Кости им, видите ли, старые понадобились...
Ну, и конец. Наука может отступить: торжествует священная собственность.
Помогла счастливая случайность: археолог Поляков оказался тонким дипломатом, а местный псаломщик Мануйлов был великим любителем меда и пчел. Дьячку Мануйлову очень нужен был новый омшаник (погреб для ульев) и как раз в том углу его сада, где земля хранила в себе много каких-то костей.