За стеклом — страница 4 из 34

Что ж… две недели рафтинга, чащоба, заброшенные скиты, медвежьи берлоги. Красиво, дико, проникновенно. Впечатления на всю жизнь.

Но, при этом, самое сильное впечатление от той поездки, которое мы каждый раз обсуждаем, когда участники встречаются, знаете какое!?

И вот… «героический» сплав закончился, и мы, бряцая опустевшими канистрами, высадились на берегу, недалеко от города Кемь, встретив, таким образом, первые плоды цивилизации.

А что дает человеку цивилизация!? Много, чего. Для нас, после двух недель пьянства в лесу, главный прогресс заключался в свежей выпивке. Свежей, разнообразной, неограниченной, пахнущей не полиэтиленовой канистрой, несвежими вещами и алюминием кружки, а чистый, ничем не затронутый, вкус этанола.

Пиво, вино, коньяк, водка, джин… – четверо уставших «героев», взбираясь по склону, готовясь войти в город, заодно, занимались любимой игрой всех алкоголиков, – сладостной прелюдией к пьянке. Перечисляли, нахваливали, смаковали – то, что они выпьют в начале, чем дозаправятся, чем «отлакируют», а чем опохмеляться.

Четверо парней, две недели делающих «мужскую работу»! Мы имели право на отдых, черт возьми! – так мы думали тогда, и ни единая душа в мире, не смогла бы нас переубедить.

Разогревшись водкой в местном заведении, мы посетили пару «сельпо», как следует, подготовившись к ночевке на вокзале.

Что можно делать ночью на вокзале, ожидая утренний поезд!? Вокзал, гитара, запах костра. И текущие, как бурная карельская река, разговоры об опасных порогах и подвигах их преодоления. Конечно, разумеется, наиболее вероятно… это дело нужно неустанно сдабривать этанолом.

Вот мы и сдабривали.

В какой-то момент, мой друг, Саша, не закончив фразы про очередной порог и опасный момент, в результате которого мог перевернуться рафт, а четверо седоков стали бы скрести бедовыми головами черные карельские валуны… не закончил и упал, растянулся прямо в проходе вокзального здания.

Ну, упал и упал. Или, как говорят в сельской местности: упал и хватит.

На рассвете, на вокзал стали подтягиваться не только туристы, но и местные жители, в основном, фермеры, продающие продукты своего крестьянского труда в соседнем городе.

Все это время, Саша «сладко» спал на полу. Мимо его головы прошли сотни ног. Туристические ботинки, кроссовки, сандалии, сапоги, галоши, – это с той стороны, где был проход, а с другой, где была стенка, кто-то поставил велосипед. Кто это был и зачем было ставить велосипед именно туда, я не знаю. Да и какая разница. Скорее всего, кто-то из местных жителей приехал на нем и оставил на день, чтобы потом забрать вечером.

Сам по себе велосипед был не совсем обычным. Видавший виды, – это еще мягко сказано. Как будто, символ самого вокзала и города, обшарпанного, старого, проглотившего тысячи человеческих жизней, видевший паломников, раскулаченных, заключенных, просто людей, ищущих лихой судьбы или прячущихся, в лесах этого сурового края. Местами ржавый, со стершейся краской, с одним оставшимся, кривым, ни к чему не нужным, перекошенным крылом и желтыми ручками, в которые въелась чернота от рук его владельцев за много лет.

Ворочаясь в дурманном сне, Саша трогательно и крепко обнял этот велосипед, одну руку пропустив через ржавые, заляпанные слякотью, спицы колеса, а ногу перекинув на заднюю вилку. И пока спал, плотоядно пожевывая губами, все чувственней и проникновенней сплетался с этим объектом крестьянского транспорта. Под утро, уже всем телом, вжавшись в искалеченную временем, раму, поерзывал тазом в недвусмысленных эротических движениях. Мы все понимали: парень на две недели лишился женского вниманию. И тут, во сне… хоть и велосипед…

Только лишь открыв глаза, пару раз хлопнув пушистыми ресницами, в полном непонимании, Саша истошно заорал: Велосипед, нет… это был велосипед! Нет! Ни за что, не надо… это был велосипед. Нет, нет, нет…

И так еще минут десять, без остановки. Мы испугались белой горячки или падучей у нашего юного покорителя водных глубин.

Но, причины такой реакции были куда прозаичней. Парень, сам поступивший в МГУ, родившийся и живущий в центре Москвы, в семье, где папа читает за завтраком Financial Times… ночевка на грязном вокзале, соитие с велосипедом… это было, было… не совсем обычной чередой событий в его жизни. Outstanding – английское слово, которое, пожалуй, выражает то, что случилось с ним, в прямом и переносном смысле.

Мы применили разные процедуры для возвращения нашего молодого «техно-сексо» героя в более-менее спокойное состояние. Начали с умывания, продолжили присказками, что «велосипед – это всего лишь велосипед», ну а закончили, разумеется, выбором порции алкоголя для возврата «утратившего разум» – в наши ряды.

Изумруд деревьев Карелии, пороги седьмой (из десяти) ступеней сложности, памятники погибшим на некоторых из них, трогательно смастеренные из разбитых рафтов и каяков. Медвежья лежанка, по виду, только что оставленная ее владельцем, которая заставил нас собрать лагерь за рекордное время…

Когда, спустя, почти уже двадцать лет, участники всего этого, собираются, чтобы вспомнить, вы думаете, мы вспоминаем, в первую очередь, все эти красоты!? Нет, конечно. Мы вспоминаем Сашино «братание» с велосипедом, на время, в бредовом сне, превратившимся для него, в прекрасную… не знаю, кого… может быть, Карельскую русалку!?

Всякий раз, проходя мимо кафе в центре, у входа которых часто стоят «артовые» велосипеды, искусственно состаренные и ржавые, я думаю о том, как бы Саша мог растянуться здесь, на мостовой, осуществив с ними, соитие.

Так действует алкогольное «застеколье», которое дает кривизну, подмену понятий, обесценивание более настоящего и проникновенного, в угоды смешному и нелепому, зато содержащему воспоминания пьяных «эскапад».

Я не побоюсь и скажу, что, во многом, алкоголики пьют ради того, чтобы потом об этом рассказать. Через кривое зеркало, потертое стекло, мутное, заплеванное… а в конце, если не начать работать со своей зависимостью, то и разбитое.

Недавно, я услышал очень хорошую метафору: для одних – ты алмаз, для других – стекло. То, что остается от первого и второго, и есть ты сам.

Красивое сравнение. И правильное. Алмаз или стекло – не важно. Важно, что оба материала – прозрачны, насколько это возможно.

Прозрачным, насколько это возможно. Я думаю, таким должен быть настоящий мир. И ведь он такой и есть, пока мы сами не замутняем, не царапаем то, через что, смотрим.

***

У алкоголика много помощников. Людей, которые помогают ему выпить и оправдывают это. Более того, алкоголик намеренно окружает себя такими людьми.

И поскольку, сменить окружение очень сложно, как и не всегда, нужно, то я рекомендую объявить всем друзьям и знакомым, что вы серьёзно решили работать со своей зависимостью.

Я рекомендую так же сказать, что вы можете ошибаться – ведь это серьёзная и тяжёлая работа, она не всегда может сразу получиться, но, чего вы точно не хотите, – это, чтобы причиной ошибок стали – они, близкие вам, люди. Поэтому, вы не хотите слышать от них «Я тебе тоже заказал стаканчик!» или «Давай, чего ты!? Сегодня же праздник!».

В работе алкоголика над зависимостью нет праздников и выходных. Да, тяжелая работа, кто бы спорил.

Я буду еще много и часто останавливаться на том, какое отношение эта зависимость имеет к близким людям, как они влияют и, влияют ли вообще?

А пока, я хочу рассказать немного о неблизких «помощниках» алкоголика. Людей, которые, зачастую становятся профессиональными соучастниками этой зависимости.

***

Со временем, когда зависимость разовьется, а проблемы, ей вызванные, усилятся, оправданий пить – нужно все больше, и оправдания должны быть все основательнее.

В качестве своих оправданий, я придумал себе целую систему, сконструировал отдельный мир. Назвал это «театральным» алкоголизмом, выделяя трехактовую алкогольную «драматургию»: предвкушение, разочарование, отвержение. Все, как в театре и даже немного больше: трагизм, в отличие от сцены, увы, настоящий.

Я расскажу несколько историй «из серии». Возможно, вы узнаете – себя. Но, если они покажутся вам просто глупыми выходками, – не спешите успокаиваться «ну, нет, это не про меня». Возможно, ваша зависимость ищет оправдания как-то по-другому.

Наверняка ищет, если из ста бутылок, вы допили девяносто девять.

У меня была «театральная» выпивка, которую я называл «Двое против ветра». Костер, еловый лес, банка тушенки разогревается прямо в углях, крупно порезанный лук плавает в бурлящем мясном жиру, зубчик чеснока, крупномолотый перец, «лесной» чай с добавлением еловой ветки и, конечно же, водка. Под влиянием которой и с небольшой помощью остального антуража, передо мной возникали образы крепких авантюрных мужчин с рисковой работой в диких условиях. Золотоискатели, геологи, охотники… бородатые лица, заскорузлая от дождей и сушки на костре, одежда, грубые сильные руки, чернота под ногтями, но светлые, отважные взгляды. Люди, не принимающие суету больших городов, мягкие матрасы, духоту бетонных домов… их удел – провожать день, наблюдая багряный шар за дальней сопкой, а утром просыпаться в палатке с белым, заиндевевшим за ночь, брезентом.

Другая, часто применяемая мной, «театральная» пьянка называлась «Импрессионисты». На чердаке или крыше, на худой конец, в подъезде старого дома с широкими подоконниками. Бутылка красного вина, кусок грубого серого хлеба и сыра. Пить надо было из горла, хлеб откусывать или отламывать, точно так же поступая с сыром. Французской богеме конца девятнадцатого века, в которую я перевоплощался, было некогда нарезать и сервировать, они думали о великом.

Был продолжительный сюжет, под названием «Поручик Голицын», требующий подготовки и компании из одного верного собутыльника.

Легенда была такова: два правнука, сбежавших в семнадцатом году, аристократов, возвращаются на Родину. Они в России первый раз, до этого слышали о ней из рассказов бабушек: как ездили по Тверской на тройках, как стрелялись на заре, как уплывал последней корабль белой эмиграции «Император».