Мэри кивнула, сжала его руку и замерла, провожая взглядом бродяг, идущих за Седриком наружу.
Посреди улицы их окружил, обнял город. Но что это был за город! На мгновение шкура реальности раздвинулась, обнажив блестящие пагоды, сияющие серебром улицы, толпы людей в ярких одеждах, и над всем этим в воздухе носились странные существа, не последним из которых был орел, порхавший средь пагод с грацией жаворонка.
Видение исчезло. Мэри осталась одна. Одна среди холодного камня библиотечных стен. Сквозь разбитый купол внутрь проникал лунный свет. Ветер дул прямо в лицо. Перезвон осколков тонул в вое приближающихся сирен. Густой снег заметал пол. Медленно подойдя к столу, Мэри вынула из ящика сумочку и «Иерусалимский покер».
Сон… Все это казалось сном. Однако в воздухе еще поблескивали искорки цвета корицы, а в волосах застыла лягушачья слюна.
У выхода она остановилась, выключила аварийное освещение и оглянулась на прощание. Там, едва различимые в сумраке, виднелись призраки – фигурки из палочек, тени мужей. Они танцевали друг с другом, кружились в медленном вальсе, рассеиваясь от одного касания лунных лучей. При виде этой картины она едва не расхохоталась.
О саксофоне в руке Мэри вспомнила только на улице. Опустив взгляд, она пригляделась к нему. Гладкое наощупь полое дерево было теплым – теплее ее ладони. Подчиняясь внезапному капризу, она поднесла саксофон к губам, расставила пальцы по клапанам, дунула, и…
Звук? Отголосок отголоска, тишина, словно бы помнящая и прошлое, и настоящее… Еще одна тишина. Еще одна тишина, напоминавшая о флейтах Пана, о тайнах и иллюзиях. Конечно, не та изящная мелодия, что щекотала лишь самый краешек чувств, но как чиста!
И как нова…
Джефф Вандермеер
Последняя работа Джеффа Вандермеера – трилогия-бестселлер «Зона Икс» («Аннигиляция», «Консолидация» и «Ассимиляция»), все три книги вышли в 2014 году. Его «Книга чудес», первое в мире иллюстрированное руководство по литературному творчеству, выиграла премию Британской Ассоциации Научной Фантастики в номинации документальной литературы и была номинирована на премии «Локус» и «Хьюго». В числе прочего Вандермеер был удостоен премии имени Ширли Джексон, трижды – Всемирной премии фэнтези, был финалистом премии «Небьюла» и премии имени Филиппа Дика. Его статьи печатаются в «Нью-Йорк таймс», «Гардиан», «Вашингтон Пост», «Лос-Анджелес таймс» и на Atlantic.com. Джефф Вандермеер был редактором-составителем или соредактором двенадцати антологий фантастических произведений, читал лекции на Йельской писательской конференции и Международной книжной ярмарке в Майами, в Массачусетском Технологическом Институте и Библиотеке Конгресса. Живет в Таллахасси, штат Флорида, США, с женой – известным редактором Энн Вандермеер.
«Красавица и чудовище» – одна из самых популярных волшебных сказок на свете, многократно варьировавшаяся не только в коротких и длинных литературных произведениях, но и в других областях искусства. Однако, кроме двух рассказов из ставшей ныне классикой «Кровавой комнаты», написанных Анджелой Картер в 1979 г., я не могу вспомнить ничего примечательного, предшествовавшего этому произведению Танит Ли, созданному ею в 1983-м. В качестве предисловия к ее «Красавице» могу сказать одно: это – научная фантастика, размышление о понимании красоты.
Красавица
Его сто пятьдесят первый день рождения занялся зарей на борту изящного стреловидного космического корабля с Лазури, высоко над укрытым шапками белых облаков океаном Земли. К ночи он будет дома – в своей прекрасной, целиком и полностью роботизированной обители. Высокие окна снова откроют вид на красоты западного полушария, на незапятнанную белизну заснеженного склона, ведущего вниз, к замерзшей глицериновой реке. Там, вдали от больших городов и от систем управления погодой, приход и уход времен года страстен и ярок, как встреча и расставание с юной девушкой. С одной из тех трех юных девушек, что, подобно временам года, сменяли друг друга в доме.
Смуглая, стройная Лира с глазами-звездами и таким подходящим музыкальным именем. Еще более смуглая Рада – кожа цвета черного дерева, ангельские глаза, звонкий смех и тоже очень подходящее имя. И младшая, Эстар, единственное дитя, зачатое им от женщины, с которой он давным-давно расстался. Темно-русые волосы, выкрашенные в зеленый, в цвет летних дубрав, беспокойный мятежный дух и совершенно неподходящее имя, данное ей в честь далекой планеты и означающее то же, что греческое «Психея» – душа.
Похоже, его семени суждено было порождать дочерей, будь оно смешано с клетками незнакомых женщин в стеклянных пробирках или в человеческом чреве. Все они были наследницами его низменных богатств и подлинных сокровищ – произведений искусства и знаний. Он любил всех троих и, в свою очередь, был любим ими. Вот только Эстар порой внушала ему странные опасения. Никогда ее жизни не бывать простой, а может быть, и счастливой. Он не любил думать о том, что когда-нибудь она покинет его дом – самое надежное убежище, какое он только мог ей обеспечить. Но еще лет пятьдесят-шестьдесят – и жизнь его, по-видимому, завершится. И что тогда?
Сегодня вечером дома готовился праздник в честь его возвращения и дня рождения. Будут очаровательные гости, будет пир в золоченых стенах. И, конечно же, будут подарки – ведь каждый свой день рождения он не только получал, но и сам дарил подарки. На этот раз все трое смеялись, рассказывая, чего бы им хотелось.
– Только природное! Только естественное! – восклицали они.
Лира выбрала жемчуга – настоящие, какие можно добыть только из раковин моллюсков, умерших собственной смертью, ни в коем случае не выращенных в садках и не погубленных ради жемчужин рукой человека. Рада пожелала платье старинного шелка, сшитое до того, как люди прекратили разводить шелковичных червей. Судя по всему, к этим мыслям их подсознательно подтолкнула Эстар. Когда черед дошел до нее, он замер от непонятной, необъяснимой тревоги.
– Розу, – сказала она. – Розу в полном расцвете. Только те, что из теплиц или из городских питомников, не подойдут.
– Среди этих-то снегов?! – воскликнула Рада.
– Можно послать за ней на восток, – сказал он.
– Нет, – тихо (слишком уж тихо) возразила Эстар. – Ты должен сорвать ее сам.
– Но, чтобы сделать тебе такой подарок, ему придется отклониться от курса, возвращаясь с Лазури, – заметила Лира. – Он не успеет вернуться домой к началу праздничного ужина.
– Похоже, задала я тебе задачку, папа, – с улыбкой сказала Эстар.
– Похоже на то, – согласился он, чуть вздрогнув при слове «папа» – титуле, выкопанном Эстар из какой-то древней книги. Остальные дочери звали его по имени, тем самым позволяя ему оставаться личностью, а не просто каким-то сопутствующим родственником. – Что ж, придется мне смотреть в оба, чтоб отыскать розу в снегу.
Однако его никак не оставляли самые дурные предчувствия. Отчего? Это он понял только после посадки на огромном западном терминале.
– Меркатор Левин? Не будете ли вы так любезны проследовать за мной?
Обратившийся к нему служащий был человеком – формальная любезность, не предвещавшая ничего хорошего.
– Что-то не так с мои грузом? – спросил он.
– Уверяю вас, все в полном порядке. Начальник космопорта желает побеседовать с вами по иному вопросу.
Не на шутку озадаченный, он последовал за служащим и вскоре вошел в круглый кабинет с панорамным видом на посадочные площадки. Сгущались сумерки, и многомильный простор космодрома сиял созвездиями огней. Вдали медленно, будто огненные мотыльки, снижались и взлетали космические корабли.
Ему предложили вина, чаю, кофе и прочие социальные стимулянты. Он отказался от всего. Тревога на сердце росла с каждой минутой. Начальник порта, лишь несколькими годами младше него, был явно взволнован – настолько, что даже не знал, как перейти к делу. Наконец он откинулся на спинку кресла, скрестил руки на груди и заговорил:
– Меркатор Левин! Мой долг – информировать вас, что, в зависимости от того, как вы склонны видеть ситуацию сами, вашу семью вот-вот постигнет либо великая честь, либо великое горе.
– Что бы это могло значить?
– Нам поручено передать вам вот это, сэр.
Стоило только взглянуть, взглянуть и увидеть – и все самообладание полутора сотен лет исчезло, как не бывало. Из углубления в столешнице, озаренный лучами искусственного солнечного света, поднялся тонкий, прозрачный хрустальный футляр. На дне его лежал холмик грунта. Над холмиком возвышался матовый бледно-бледно-зеленый стебель без единого листка. На верхушке стебля цвела роза, продолговатая, будто тюльпан, с бледными лепестками, отливавшими зеленью. Шипов на стебле не было, кроме одного, да и то метафизического, однако невыносимо колкого.
– Я вижу, о чести речь не идет, – сказал начальник порта. Его слова прозвучали так мягко, что Левину оставалось только гадать, что это – искреннее сочувствие или изощренный садизм. – Мне очень жаль, Меркатор, но выбора у меня нет. У вас, как вам известно, тоже. Как видите, имя и код, выбитые на хрустале, ваши.
– Да, – согласился он.
– Итак, если вы будете столь любезны… я засвидетельствую акт, понимаете ли, передачи.
– Но я не приму этого, – сказал Левин.
– Вы понимаете, сэр, несоблюдение…
– Знаю. Я все возьму на себя. Но принять это? Как я могу?
– Отказываться вы не вправе, – негромко, но твердо сказал начальник космопорта, потупив взгляд.
Стоило Левину приблизиться к столу и прозрачному футляру на фут, хрусталь раскрылся. Левин протянул руку и сомкнул пальцы на гладком стебле зеленой розы. Разорванные корни хрустнули, как свежий салат-латук, и кабинет наполнился сладким ароматом. Никогда в жизни Левин не встречал запаха более отвратительного, более тошнотворного, чем этот!