лос.
Стоило Рафу встать, чтобы поцеловать мать и предупредить отца, что ему пора уезжать, в дом, шарахнув забранной сеткой дверью о стоявший за ней пластиковый мусорный бачок, ворвалась Мэри.
– Где Виктор? Он здесь, с вами? Ему давно пора в постель.
Раф покачал головой. Мать тут же отложила тарелку, которую вытирала, и с полотенцем в руке двинулась по дому.
– Виктор! Виктор!
Мэри указала на пустую кровать и повернулась к Рафу, будто это он спрятал от нее сына.
– Его здесь нет. Исчез.
– Может, удрал на улицу, повидаться с друзьями? – спросил Раф, но и сам не поверил в это. Виктору же всего десять…
– Но не мог же Марко пробраться сюда так, что никто не заметил, – возразил отец Рафа.
– Он исчез, – повторила Мэри, словно это все объясняло. Бессильно опустившись на кухонное кресло, она закрыла лицо ладонями. – Вы не представляете, что он может сделать с ребенком. Мадре де Диос[30]…
Вернувшаяся в комнату мать взялась за телефон и набрала номер. В доме у Марко никто не снял трубку. Тем временем с заднего двора явились двоюродные братья. Насчет того, что теперь делать, мнения возникли разные. Некоторые, сами – отцы семейств, полагали, что Мэри не имеет никакого права не допускать мужа к Виктору. Вскоре в кухне поднялся жуткий крик. Раф встал, отошел к окну и оглядел темный задний двор. У детей – свои игры, и эти игры часто уводят их дальше, чем положено.
– Виктор! – позвал он, выйдя наружу и ступив в траву. – Виктор!
Но на дворе Виктора не было. Тогда Раф вышел на улицу, но не нашел мальчишку и на теплом асфальте. Настала ночь, но небо было ярко озарено полной луной и светом городских огней, отраженных облаками.
Подъехавшая машина замедлила ход. Миновав дом, водитель прибавил газу, и Раф перевел дух. Надо же, он и не заметил, что затаил дыхание. Нет, зять никогда не казался ему чокнутым – разве что скучным, и, может быть, не слишком довольным женой и сыном. Но дед Лайла тоже с виду был вполне нормален…
Тут Раф вспомнил о расписании поездов в кармане и неоконченных эскизах на столе. Скоро последний поезд уйдет, и если он не успеет на него, придется провести ночь здесь, среди тех самых воспоминаний. К тому же, что он тут может поделать? В городе обзвонил бы знакомых, подыскал Мэри хорошего адвоката – из тех, что Марко не по карману. «Да, это будет лучше всего», – подумал он, направляясь к дому. Асфальт под подошвами туфель потрескивал, точно усеянный дохлыми жуками.
В ночь после похорон Лайла за Рафом на кладбище приехал Тео, старший из двоюродных братьев. При виде младшего братишки, спящего на могиле, спина под синим полицейским мундиром покрылась гусиной кожей.
– Его больше нет, – неловко, с легким нетерпением сказал Тео, присев рядом на корточки. – Он умер.
– Его забрали эльфы, – возразил Раф. – Утащили в Царство фей, а вместо него какого-то подменыша подсунули.
– Значит, здесь-то, на кладбище, его все равно нет.
Тео потянул Рафа за руку, и Раф, наконец, поднялся.
– Если бы я его не трогал… – прошептал он так тихо, что Тео мог и не расслышать.
Но это было неважно. Если Тео и слышал, что он сказал, то никак не выказал этого.
На этот раз, выходя из дома под треск фейерверков вдали, Раф крутил на пальце ключи от отцовского грузовичка. Сколько же лет он не брал машину отца, не спросив разрешения?
С передачей и сцеплением пришлось помучиться, двигатель фыркал и стонал, но, выехав на хайвей, Раф включил радио, и на пятой передаче домчался до самого Черри-Хилл. Отыскать дом Марко оказалось нетрудно. Во всех комнатах горел свет, а ступени парадного крыльца освещало голубое мерцание телеэкрана.
Оставив машину за углом, Раф подошел к окну гостевой спальни. Когда ему было тринадцать, он много раз пробирался в дом Лайла тайком. Лайл спал на складном матрасе в гостиной: вторую спальню занимали его сестры. Чтобы трюк удался, нужно было дождаться, когда в доме выключат телевизор и разойдутся спать. Поэтому ждать Раф умел, как никто другой.
Наконец в доме стало темно и тихо. Раф потянул оконную раму. Окно оказалось открытым. Подняв створку как можно выше, он подтянулся и скользнул внутрь.
Виктор заворочался во сне и открыл глаза. И тут же с удивлением вытаращился на Рафа. Раф замер, ожидая, что он завопит, но племянник даже не шевельнулся.
– Я – твой дядя, – тихо сказал Раф. – Из Нью-Йорка. Помнишь «Короля-Льва»?
Он сел на ковер. Помнится, кто-то говорил, будто, находясь ниже, выглядишь не так угрожающе.
Виктор молчал.
– Твоя мама прислала меня за тобой.
Похоже, упоминание о матери придало мальчику храбрости.
– А почему ты не вошел в дверь? – спросил он.
– Твой отец задал бы мне трепку, – объяснил Раф. – Я с ума еще не сошел.
Виктор заулыбался.
– Я могу отвезти тебя обратно, – сказал Раф, вынув из кармана сотовый и положив его на одеяло рядом с Виктором. – Хочешь – позвони маме, и она подтвердит, что все окей. Я – человек не чужой.
Мальчик поднялся с постели, и Раф сунул под одеяло несколько подушек – будто ребенок спит, укрывшись с головой.
– Что ты делаешь? – спросил племянник, набирая номер.
– Пусть с виду кажется, будто ты здесь и продолжаешь спать.
Последовала долгая пауза. Только полминуты спустя Раф вспомнил, что им с Виктором надо пошевеливаться.
По пути назад Раф рассказал Виктору сказку, которую мать рассказывала им с Мэри, когда они были маленькими – про короля, который так раскормил вошь королевской кровью, что она перестала помещаться во дворце. Тогда король приказал убить вошь, а шкуру ее выдубить и сшить из нее плащ для своей дочери, принцессы. А женихам ее объявил, что руку и сердце дочери получит тот, кто угадает, в чью кожу она одета.
Виктору в этой сказке больше всего понравилось, как дядя изображает вошь – подпрыгивая на сиденье, делая вид, будто вот-вот укусит племянника. А Рафу нравились любые сказки, если героями их были портные.
– Входи, – сказала мать. – Нужно же было предупредить, что берешь машину. Мне понадобилось в магазин за…
Увидев за спиной Рафаэля Виктора, она умолкла на полуслове.
Оба вошли в дом, и навстречу им с дивана поднялся отец. Раф бросил ему ключи. Отец ловко поймал их в воздухе и довольно усмехнулся.
– Ишь, крутой парень. Надеюсь, ты ему врезал?
– Еще чего! Чтоб повредить эти нежные пальцы? – откликнулся Раф, выставив ладонь на всеобщее обозрение.
Как ни удивительно, отец захохотал.
Впервые за целых пятнадцать лет Раф ночевал в родительском доме. Растянувшись на комковатом матрасе, он крутил и крутил на пальце колечко с ониксом.
А потом, впервые за почти десять лет, откинул крышечку потайного отделения, ожидая увидеть прядь волос Лайла. Но вместо этого на грудь посыпались крошки засохших листьев.
Листья… Не волосы… Волосы не рассыпаются в труху, куда они могли деться? Викторианские траурные украшения с вплетенными в них волосами давно умерших людей держатся сотню лет. Раф сам видел такую брошь на шейном платке одного известного драматурга. Может, волосы в ней и потускнели от времени, но в листья уж точно не превратились.
Тут ему вспомнились подушки, оставленные под одеялом вместо Виктора. Племянник еще сказал: «Это я, только понарошку». Но мертвое тело Лайла – оно-то было не «понарошку»! Он сам его видел. И срезал с его головы прядь волос.
Раф еще раз пощупал крошки сухих листьев на груди.
Нет, это было чистым безумием, и все же в сердце затеплилась, забрезжила надежда. От мысли, будто Царство фей прячется вон там, за соседним холмом, за неглубокой рекой, далекой, как все его воспоминания, становилось не по себе. Но, если уж он был в силах поверить, что сможет покинуть мир большого города, проникнуть в мир пригородного гетто и невредимым вернуться обратно, отчего бы не пойти и дальше? Отчего бы не прогуляться и в мир этих мерцающих в лунном свете созданий с лицами, словно звезды – туда, куда уходили корнями все идеи его костюмов?
Марко украл Виктора, но он, Раф, сумел привести его обратно… До этого момента Раф и не думал, что мог бы вернуть Лайла из Царства фей!
Пинком ноги Раф сбросил с себя плед.
У опушки леса он остановился и закурил. Казалось, ноги сами, по наитию, несут его к реке.
За эти годы матрас сделался куда грязнее прежнего – он был перепачкан землей и насквозь промок от росы. Раф без раздумий присел на него.
– Лайл, – прошептал он.
В лесу царил покой и тишина, и мысли о феях и эльфах казались слегка глуповатыми. Однако Раф чувствовал: Лайл где-то близко.
– Я уехал в Нью-Йорк, как мы с тобой и собирались, – заговорил Раф, поглаживая траву, будто мех звериной шкуры. – Там я нашел работу в сдаваемом в аренду театральном зале, битком набитом старинными канделябрами и заплесневелыми бархатными занавесями. И теперь шью костюмы для сцены. И возвращаться сюда мне больше ни к чему.
Опустив голову на матрас, он вдохнул запахи прелой листвы и сырой земли. Лицо отяжелело, словно набухло от слез.
– Помнишь Мэри? Муж ее бьет. Могу поспорить, он бьет и моего племянника, но она же об этом ни за что не скажет… – В глазах защипало от острого чувства вины, такого же свежего, жгучего, как и в день смерти Лайла. – Никак не могу понять: зачем ты это сделал? Отчего решил умереть вместо того, чтобы уехать со мной? И мне ни слова не сказал.
Раф глубоко вздохнул.
– Эх, Лайл… – Голос его осекся. Пожалуй, он даже не знал, что сказать. – Как жаль, что тебя нет рядом… Как жаль, что с тобой не поговорить…
Прикрыв глаза, Раф на миг припал губами к матрасу, поднялся и отряхнул брюки.
Надо просто спросить Мэри, что такого стряслось с Марко. В порядке ли Виктор. Не хотят ли они какое-то время пожить у него. А родителям рассказать, что спал с мужчинами. Лайлу уже ничем не помочь, а вот для племянника он очень даже может кое-что сделать. Вполне может высказать все, оставшееся недосказанным, и надеяться, что и другие сделают то же.