Тем летом, когда Мавре исполнилось девять, от матери остались только кожа да кости, огромные глаза да кашель с кровью. Однажды ночью мать подошла к ее кровати и поцеловала девочку.
– Храни тепло, – шепнула она, да так тихо, что Мавра решила, будто ей это чудится.
А после мать Мавры вышла из дома – как была, прямо в ночной рубашке, и больше ее никто никогда не видел. Тут уж и отец начал худеть и бледнеть.
Год спустя он вернулся с берега в нешуточном оживлении. Он слышал в шуме прибоя голос матери! Она говорила, что теперь счастлива, и повторяла эти слова с каждой набегающей волной. После этого отец начал рассказывать Мавре на ночь сказки, в которых мать жила во дворце на дне моря и ела с золотых створок раковин. Иногда мать в этих сказках была рыбой. Иногда – тюленихой. А иногда и женщиной. Все это время он пристально следил за Маврой: нет ли и у нее признаков той же хвори, что унесла мать? Но Мавра пошла в отца – куда бы ни устремлялись, где бы ни блуждали ее мысли, тело неизменно оставалось на своем месте.
Шли годы. Однажды летом Мавра убиралась в доме у берега, и вдруг внутрь вошла компания молодых людей. Пройдя на кухню, они побросали на пол сумки и наперегонки помчались к воде. Мавра и не заметила, что один из гостей, юноша с волосами цвета прибрежного песка, остался, пока он не заговорил.
– Какая из комнат твоя? – спросил юноша.
Мавра проводила его в свою спальню. Выбеленные стены, пуховые подушки, волнистое стекло окна… Он обнял ее и выдохнул в ухо:
– Сегодня я буду спать в твоей постели.
С этим он отпустил ее, и Мавра ушла, сама не зная, рада этому или огорчена. Как забурлила в жилах кровь…
Годы шли своим чередом. В столице пылали костры: горели книги, горели еретики. Король умер, на трон сел его сын, но он был еще юн, и на деле власть в стране перешла к архиепископу. Летние люди, любители развлечений, ни об этом, ни о чем-либо подобном предпочитали не распространяться. Даже здесь, у моря, они опасались архиепископских соглядатаев.
Тот, за кого Мавра могла бы выйти замуж, женился на девушке из летних. Отец состарился и сделался туг на ухо, хотя, если говорить, глядя ему в лицо, все понимал. Если Мавра и тосковала, видя бывшего ухажера гуляющим вдоль прибрежных скал с женой и детьми, если отец ее и тосковал о том, что больше не слышит в шуме прибоя голоса матери, они никогда не жаловались на это друг другу.
Но вот в конце очередного лета отца уволили из отеля. Сказали, что очень жалеют об этом – ведь он проработал в отеле так долго. Но гости жалуются: чтобы он их услышал, приходится прямо-таки кричать. Вдобавок, и мысли у него с возрастом начали путаться. Рассеян стал на старости лет, как они выразились.
Без его заработка не стало и денег на зимнюю аренду дома. Пройдет эта зима, и больше им никогда не жить у берега моря. Но и об этом они не сказали друг другу ни слова. Возможно, отец даже не понимал этого.
Однажды утром Мавре пришло в голову, что она уже старше, чем мать в ночь ее исчезновения. И что уже много лет при ней никто не удивлялся вслух: как же так, отчего же такая симпатичная юная девица все еще не замужем?..
Чтобы избавиться от печальных мыслей, она отправилась прогуляться по прибрежным скалам. Пронизывающий ветер трепал волосы с такой силой, что их кончики больно хлестали по щекам. Мавра уже собралась возвращаться домой, но вдруг увидела невдалеке человека, с ног до головы закутанного в длинный черный плащ. Он стоял неподвижно, глядя вниз, в бьющиеся о скалы волны, так близко к краю обрыва, что Мавра испугалась: уж не задумал ли он прыгнуть?
Ну-ну, потерпи, мальчик мой. Не время засыпать: ведь Мавра вот-вот полюбит.
Осторожно – как бы не напугать – Мавра приблизилась к нему, коснулась его плеча, взяла его за руку сквозь ткань плаща. Но он даже не шелохнулся. А когда Мавра развернула его спиной к обрыву, глаза его оказались пусты, лицо – неподвижно, будто стеклянное. Он был моложе, чем ей показалось на первый взгляд. Намного младше нее.
– Давай-ка отойдем от края, – сказала она.
Казалось, он ее не слышит. Однако и противиться он не стал, и медленно, шаг за шагом, дошел с ней до дома на берегу.
– Откуда он взялся? – спросил отец. – Надолго ли останется? Как его зовут?
После этого он обратился к человеку в плаще и спросил обо всем этом его самого. Но ответа не последовало.
Мавра сняла с гостя плащ. Одна из его рук оказалась совершенно обычной – рука как рука. Другая была не рукой, а большим белоперым крылом.
Когда-нибудь, малыш, ты прибежишь ко мне с раненой птицей. «Она не может летать», – скажешь ты: возможно, она еще слишком мала, возможно, кто-то запустил в нее камнем, а может, ее угораздило попасться в лапы кошке. Мы внесем ее в дом, устроим ей в теплом углу гнездо из старых полотенец. Мы будем кормить ее с рук, оберегать, как можем, и, если нам удастся сохранить ей жизнь, со временем она окрепнет и улетит. И все это время ты будешь думать о ней, но я буду вспоминать о другом – о том, как Мавра сделала все то же самое для бедного больного юноши с одним крылом.
Отец отправился к себе, и вскоре Мавра услышала за стеной его храп. Она приготовила юноше чаю и постелила ему у огня. В ту первую ночь его била страшная дрожь. Его трясло так, что было слышно, как верхние зубы лязгают о нижние. Он дрожал, обливаясь потом, пока Мавра не легла рядом. Обняв его, она принялась рассказывать ему обо всем, что придет в голову – о матери, о своей жизни, о людях, останавливавшихся на лето в их доме и дремавших в этой комнате поутру.
Мало-помалу тело юноши обмякло. Во сне он повернулся на бок и прижался к ней, укрыв крылом ее плечо и грудь. Всю ночь – порой сквозь сон, порой бодрствуя – вслушивалась она в его дыхание. Ни одна женщина в мире не смогла бы провести ночь под этим крылом и не проснуться влюбленной.
Мало-помалу его лихорадка и жар сошли на нет. Набравшись сил, он нашел способы стать полезным, хотя, похоже, с обычными домашними хлопотами был совсем не знаком. Одну из рам кухонного окна перекосило так, что в ней появилась щель. Всякий раз, как ветер дул с востока, кухня наполнялась запахом морской соли и гудела, как колокол. Отец этого не слышал и даже не думал поправлять дело, и Мавра показала юноше, как починить раму. Как мягка была его единственная ладонь в ее руках!
Вскоре отец забыл о его недавнем появлении, начал называть юношу «моим сыном», или «твоим братом», и сказал Мавре, что его имя – Сьюэлл.
– Я-то хотел назвать его Диллоном, – пояснил отец, – но твоя мать настояла на Сьюэлле.
Ничего не помнивший о своей прежней жизни, Сьюэлл даже не усомнился, что и вправду доводится старику сыном. А как прекрасны были его манеры! С ним Мавра чувствовала такую заботу, такое внимание к себе, какого не знала никогда в жизни. Он был с ней ласков – ласков, как брат с сестрой. И Мавра сказала себе, что этого довольно.
Тревожило одно – надвигающееся лето. Одно дело – зимняя жизнь, а вот в летней для Сьюэлла места не находилось.
Однажды Мавра вышла на двор развесить выстиранное белье, и вдруг над ее головой пронеслась тень – тень огромной стаи белых птиц, летящих к морю. С небес донеслись их низкие трубные клики. Сьюэлл выбежал из дому и поднял лицо к небу. Его крыло трепетало, как бьющееся сердце. Так он стоял, пока птицы не скрылись вдали над водой, а после повернулся к Мавре. Увидев его глаза, Мавра тут же поняла, что он пришел в себя, вспомнил обо всем, но радости в этом мало.
Однако ни он, ни она не сказали друг другу ни слова – до самой ночи.
– Как тебя зовут? – спросила Мавра после того, как отец отправился спать.
Юноша долго молчал.
– Вы оба были так добры ко мне, – наконец сказал он. – Я и не ожидал такой доброты от чужих людей. Мне хотелось бы сохранить то имя, что дали мне вы.
Тогда Мавра спросила:
– А заклятье можно разрушить?
Ответом ей был непонимающий взгляд.
Она указала на крыло.
– Ах, это, – откликнулся юноша, расправив крыло. – Это и есть разрушенное заклятье.
Полено в печи зашипело, рассыпаясь на угли.
– Ты слышала о королевской свадьбе? – спросил он. – О его браке с королевой-ведьмой?
Нет, Мавра слышала только о том, что король женился.
– Дело было так…
И юноша рассказал обо всем: как его сестра плела рубашки-панцири из крапивы, как архиепископ объявил ее ведьмой, и как народ присудил сжечь ее на костре. И как король, ее муж, говоривший, что любит ее, пальцем не шевельнул ради ее спасения. И как они, ее братья в облике лебедей, заслоняли ее от толпы, пока она не разрушила колдовство и все они снова не превратились в людей – только у него вместо руки осталось лебединое крыло.
И вот теперь его сестра оказалась королевой тех, кто послал ее на костер, женой короля, даже не подумавшего этому помешать. Таков ее народ, такова ее жизнь. Жизнь, где нет места тому, что можно назвать любовью.
– Братьям не так жаль ее, как мне, – объяснил он. – Они не так близки к ней. А мы… мы ведь с ней были младшими.
Он рассказал, что братья довольно легко привыкли к придворной жизни, и только его сердце будто застряло на полпути.
– И теперь – ни назад, ни вперед. И остаться не радо, и уйти не радо, – сказал он. – Совсем как сердце твоей матери.
Это застало Мавру врасплох. Она-то думала, что все рассказы о матери он мирно проспал. Дыхание участилось: выходит, он помнит и то, как она спала рядом!
Он сознался, что все еще летает во сне. И как же больно просыпаться поутру и видеть, что на самом деле вместо крыльев – лишь пара неуклюжих ног! А со сменой времен года тяга к небу становится так сильна, что заставляет забыть обо всем. Возможно, потому, что он так и не избавился от проклятия до конца. А может, из-за этого крыла…
– Значит, ты не останешься? – осторожно, без малейшей дрожи в голосе спросила Мавра.
Самой ей больше всего на свете хотелось остаться в доме у берега моря. Если бы только они могли остаться з