Казалось, принцесса растеряна или вот-вот обидится.
– О, очень хочу, – ответил я. – Но как это делается?
Ведь я, даже разбогатев, никогда не целовал женщины – кроме разве что матери в детстве – так, чтобы в этом не было никакого насилия. Как-то оно так получалось.
– Такой симпатичный, и до сих пор не знаешь?
И она меня научила. Она была нежна, но настойчива. Прижалась ко мне, вдавила (при своем-то невеликом весе!) в подушки дивана. Я был здорово смущен: вдруг она почувствует мое желание? Но она, похоже, не рассердилась, а может, просто не понимала, что к чему. Распласталась по мне – и грудью, и животом, и бедрами. И поцелуй… пришлось дышать только носом – она никак не останавливалась, а во рту от ее юркого язычка не осталось места для воздуха, а ее волосы рассыпались в стороны, накрыли мое лицо, и в конце концов я – будь, что будет! – закрыл глаза, положил руки на ее круглый, упругий зад и еще крепче прижал ее к себе.
– Все-все. Хватит, – сказала она в какой-то момент и приподнялась, укрыв россыпью волос наши лица и плечи, будто шатром цвета темного золота.
В изящном вырезе ее ночной рубашки показались груди. Как близко… Потрясенный так, что едва не сомлел, я прикрыл их ладонями.
Той ночью, за изысканными, невесомыми яствами, я рассказал ей, кто я. Рассказал про старуху, и про собак, и показал зажигалку.
– Вот таков я и есть, – сказал я. – Так все и вышло. Просто повезло. Повезло остаться в живых, повезло наткнуться на это богатство, повезло, что ты здесь, передо мной. Я ведь не из благородных, нет у меня никаких прав на что-нибудь этакое.
– О, – сказала она, – но разве ты не видишь? В везении все и дело. – Она опустилась на колени и взяла меня за щеки, как ребенок, который хочет, чтобы его выслушали. – Ведь и наша семья получила богатство, благодаря покровительству короля и епископа, еще в четырнадцатом веке. А всему остальному ты выучишься – и манерам, и речи, и как держаться с теми, кто ниже тебя. Этому легко выучится и козопас, и солдат, как выучились когда-то мои предки, крестьяне и верные слуги короны.
Она поцеловала меня.
– А вид у тебя вполне благородный, – с улыбкой шепнула она. – Ты – мой принц, и даже не сомневайся.
Я был просто ослеплен – и тем, кто она, и всем, что она имеет, и ее словами, а еще тем, чего она вольна не знать. Но я полюбил бы ее за одно ее тело и его близость, за его бледность, нежность, нетронутость, за совершенную – выше всякого совершенства – красоту ее лица, за устремленный на меня завороженный взгляд. Она, в точности как снедь, которой так восхищалась, была прекрасным пустяком, пеной роскоши над суровым реальным миром – машинами войны, ракетами, огненными росчерками в небе, фонтанами земли и тучами дыма, и противной дрожью в брюхе, не сразу отпускающей даже после того, как боссы вызовут поддержку с воздуха и снова, в который уж раз, спасут тебя от судьбы тех, остальных, от превращения в кровавый фарш на поле боя, от выхода из игры.
Отодвигаю стволом пистолета серьгу в ухе королевы – то ли цветок, то ли звезду, сделанную из сверкающих бриллиантов, драгоценность короны. Прижимаю дуло к ее голове под ухом, стреляю, роняю тело на ковер.
– Подать сюда принца! – кричу я.
Женщины из мира боссов – создания прекрасные и нечистые. Они – дьяволицы, возжигающие огонь в чреслах достойных мужчин. Тут и ходить далеко ни к чему, довольно одной картинки, а картинка такая найдется на любой стене над кроватью солдатского босса в казармах. Когда я очутился там в первый раз, и я, и все мои товарищи просто надвое разрывались – пожирали взглядами цветные картинки на стенах, призывали проклятия на головы боссов и смеялись. Ведь такое поведение – это же просто смешно, верно? Вешать картинки на стенах – само по себе дело не мужское, слабость. А уж позы девушек на картинках… я даже не знал, как к этому отнестись. Я же в жизни не видел таких нагих лиц, не говоря уж о прочих частях тела, тоже выставленных напоказ. Стало так стыдно – и за них, и за боссов, разглядывавших этих женщин и вожделевших их, хотя эти женщины и со мной сделали свое злое дело, пробудили похоть и во мне.
Мы скрыли смущение, сорвав эти картинки со стен (одну порвали, но только чуток, нечаянно). Побросали их в мусорную корзину, но там они, строя друг другу рожи – изображая экстаз, насмешку или животное бесстыдство, – выглядели еще непристойнее. Мы с облегчением огляделись вокруг. На стенах не осталось ничего, кроме семейных фото. Но тут кто-то открыл прикроватный ящик и нашел внутри эти их журналы. Журналы пошли по кругу, мы ахали, хохотали, поджимали губы, кто-то попробовал присвистнуть, как делали боссы. Я не коснулся ни одного, ни единой страницы, но увиденного оказалось довольно, чтобы надолго внушить мне странную смесь отвращения и оживления.
Вдруг кто-то вскинул голову. Мы прислушались. Моторы.
– «Лендровер»! Они едут!
Толкаясь, неловкие от хохота и испуга, все кинулись приводить казарму в прежний вид.
– Вот эта лучше всех! Давайте возьмем с собой!
– Ровнее! Ровнее! Расправь их там, в ящике, как было!
Помнится, когда мы бежали прочь, я тоже, смеясь, спешил за остальными, но в глубине души был потрясен так, что вовсе не до смеха. Все эти женщины выставили себя напоказ – целиком, все места, которых ты никогда не видел и видеть не хочешь (или наоборот?) – напоказ любому, кому угодно! Позволили поместить себя на картинки, которые можно повесить на стену, у всех мужчин на виду! Я был ошеломлен и возбужден: я чувствовал себя таким грязным, что в жизни теперь не очиститься, никогда больше не стать таким, каким был, пока не увидел всего этого…
А теперь я и сам сделался еще хуже тех боссов. Я понимал, что жизнь моя отвратительна, что я не содержу тело в чистоте для брака или любой другой цели, а только поганю его – растрачиваю свое доброе семя на распутных женщин, травлю самого себя косяками, порошком да выпивкой.
Когда можешь поступать, как угодно, это здорово сбивает с толку. Сначала следуешь самому сильному, самому насущному побуждению и заказываешь еду. Потом вон та женщина улыбается тебе – и ты делаешь то, что должен сделать мужчина. А потом вон тот человек оскорбляет тебя, и ты мстишь, отвечаешь тем же. И вот так ждешь, пока в голове не родится грандиозный план, а тем временем твоя жизнь строится из тысячи мелких предпочтений и поступков, и достойных среди них – ни единого.
Куда как легче пойти верным путем, если приходится выбирать одно из двух! А еще проще, если выполняешь приказ, или если ты под огнем: когда доведется выбирать между жизнью и смертью, решение принимаешь вмиг.
Обо всем этом – о женщинах и о моей нечистоте – я не скажу дома ни слова. Из-за этого моя семья и держится вдали от большого внешнего мира, от всего этого мы и прячемся в горах. Там можно жить достойной, чистой жизнью.
– Б-з-з-з!
Иду к стене и нажимаю кнопку, чтобы взглянуть, кто там. У двери на лестницу стоят трое мужчин. Все в костюмах – старомодных, но не устаревших. «Думаешь, ты обскакал нас, – явственно, так, что услышит любой козопас, говорят стоячие белые воротнички, странно застегнутые манжеты, весь их покрой и пошив. – Но наша власть простирается далеко вглубь и вширь, и накрепко вплетена в самую ткань всего на свете».
Стоящий у самой двери снимает темные очки и обращается ко мне, называет мое армейское имя. Я невольно отшатываюсь от экрана.
– Кто вы и что вам нужно?
– Именем Его величества короля мы должны задать вам несколько вопросов, – отвечает он.
Говорящий упитан и очень доволен собой – совсем как те солдатские боссы, высшие чины, что в любую минуту могут взять да улететь в свою Боссландию, если дело примет скверный оборот.
– Мне нечего сказать ни одному королю в мире, – отвечаю я в решетку.
Как же он так быстро добрался до меня? Нет ли и у него волшебных псов?
– Должен предупредить, что мы имеем право применить силу.
Двигаю камеру так, чтобы взглянуть, что у них позади. На мостовой блестит их машина с королевским гербом на дверце. Шестеро солдат – форма с иголочки, вооруженные до зубов, без лишнего груза, чтоб не замедлял бег – рассыпались цепью, держатся начеку и очень неуместно выглядят здесь, в городе, на дорожке, посыпанной гравием. За ними припал к земле угловатый бронеавтомобиль, настоящая тюрьма на колесах.
Снова разворачиваю камеру на стоящих у двери. Жаль, не заминировал мраморные ступени, как это делали враги на войне. Руки чешутся нажать на кнопку и превратить их в дым и кровавые ошметки. Но там, за их спинами, еще полно народу. Судя по всему, знали, за кем идут. Знают, что против них – не просто один-единственный солдат.
Нажимаю кнопку, отпирая им дверь в холл, а сам иду в спальню и вынимаю из тумбочки пистолет. В гостиной – остатки ночного пиршества и скомканное покрывало: устроившись на диване, принцесса завернулась в него, и мы говорили и говорили, всю ночь напролет. Достаю зажигалку и дважды щелкаю ею.
– Приберись тут, – говорю я серебристому взрыву посреди комнаты.
Пес подхватывает зубами мусор, мотает башкой, подбрасывая его кверху, и все подброшенное исчезает. Пес таращится на меня, ожидая дальнейших распоряжений. Он и сам решил бы все возникшие проблемы, только прикажи. Но я не лентяй и не трус.
А люди королевы уже стучат в двери апартаментов. Занимаю позицию, готовлюсь… Эх, хорошо! Как приятно, что тело ничего не забыло!
– Уменьшись и сядь там, – говорю серебряному псу.
Белые отсветы его глаз пульсируют, дрожат на стене.
Щелк. Щелк. Щелк.
– Подать сюда короля! – кричу я еще до того, как золотой пес успел полностью возникнуть посреди комнаты.
И они появляются – оба. Человек в собачьей пасти дергается, вопит. На нем прекрасный синий костюм, превосходные ботинки – все сшито на заказ, как королевской одежде и положено.
В дверь снова стучат – на этот раз громче. Пес аккуратно опускает короля на ковер. Фиксирую его – без грубости, просто чтоб понимал, кто здесь за главного.