Моя девушка, моя жена лежит на испачканном кровью диване – в обмороке, или спит в последней из тех бесстыдных поз, которые я ее заставлял принимать. В эту минуту на ее лице больше нет страха. Отшвыриваю в сторону кружевные клочья свадебного платья и накидываю на нее одеяло, оставив снаружи только лицо. Мне вовсе не обязательно было делать все это. Я мог бы обойтись с ней ласково, и вышел бы у нас брак чин по чину, и царствовали бы мы вместе, любя и уважая друг друга, правили бы своим народом с тремя огромными собаками за спиной. Могли бы покончить с войной и привести в порядок свою страну, могли бы сделать все, что захотим… Помнишь тот аромат нежных духов из бутылочки, не смешанный ни с чем другим? Помнишь ее лицо без единой отметины, помнишь, как она радовалась всего час назад, когда вы стали мужем и женой?
Встаю и отворачиваюсь от всего, что сделал с ней. Бесформенная груда шерсти в углу поднимается, превращаясь в тощего серого пса, белого волкодава и пса-дракона в пылающей, искристой шкуре, с глазами, сверкающими с золотой маски морды, точно фейерверки.
– Хочу, чтоб вы сделали для меня кое-что напоследок, – говорю я им, натягивая шапочку.
Собаки вращают глазами, обдают меня волной запахов.
Нагибаюсь, вкладываю розовый «Bic» в руку принцессы. От этого она вздрагивает всем телом, заставив вздрогнуть и меня, но не просыпается.
Чувствуя, как стучит сердце в груди, надеваю перчатки.
– Доставьте меня в деревню, к родным, – говорю я псам. – Плевать, кто из вас – отнесите меня туда.
Кто бы из псов это ни был, он необычайно силен, но даже не думает причинить мне вреда.
Внизу, подо мной, вся страна: вон там идет война, а вон горы, а там, позади, уносится вдаль большой город. Какой-то миг я могу видеть, как псам удается путешествовать с такой быстротой: сами мгновения расступаются перед ними, уступают дорогу, сжимаются, растягиваются, как того требуется псу, и он летит, несется сквозь безвременье.
И вот я бреду, спотыкаясь в глубоком снегу, вдоль россыпи огромных заснеженных валунов. С юга над головой сквозь пелену снега проступают очертания Плосконосого Пика, а с севера темнеет Великий Дождь. Их склоны смыкаются впереди – там перевал, ведущий к дому.
Все волшебство исчезает с коротким, резким свистом шальной пули. Миг – и огромный пес исчезает, унося с собой и тепло, и даже запах. Свет ослепительных глаз больше не озаряет горные склоны. Мое нутро, мой хребет больше не трепещут от чувства собственного могущества или опасности. Я снова здесь – там, где представлял себя под обстрелом, среди огня, крови и смерти. Снег будто ножом полосует щеки, каменистая тропа исчезает впереди во вьюге, ветер коварен, хитер – так и норовит прикончить меня, сбросив вниз. Опасно, но это не буйная, слепая, неодолимая, как воля Господа, опасность войны. Чтобы остаться в живых, нужна самая малость: целиком, и умом и телом, сосредоточиться на ходьбе. Я помню этот шаг и погружаюсь в него с головой.
Война, столичный город, принцесса, все технологии и деньги, что я имел, все люди, которых когда-либо знал – все это превращается в давний сон, а я иду вперед, вверх, споря с обледенелыми скалами и с непогодой.
– Я буду рада встретиться с ними, – говорит она в этом сне, во сне о последней ночи нашей любви.
Она сидит рядом, обняв поджатые к подбородку колени, и больше не улыбается – наверное, слишком устала для веселья или притворства.
– Я слишком уж много говорю о себе, – виновато отвечаю я.
– Но тосковать по родине – это же так естественно, – степенно, уверенно говорит она.
Одолеваю последний, самый узкий отрезок тропы. В пещере, за загородкой, козы. Завидев человека, почуяв запах внешнего мира, запах мыла и новой одежды, они затевают давку, поднимают шум.
В стене рядом с загоном окно. Ставни раздвигаются в стороны, за окном мелькает лицо, слышится крик. Дверь с грохотом распахивается, из дому, обгоняя споткнувшегося от удивления отца, выбегает мать, а за ней братья с сестрами. На порог выходит дед, младшие сестренки обхватывают меня с двух сторон, родители, смеясь и плача, бросаются ко мне. Как тут устоишь на ногах? Мы падаем. Снег мягко подхватывает нас. Козы в загоне толкаются, блеют от возбуждения, стучат рогами в ограду.
Ладони матери крепко сжимают щеки.
– Нужно же было прислать весточку! – кричит она, перекрывая лавину вопросов. – Я бы приготовила такой пир!
– Я не знал, что приеду! – кричу я в ответ. – До самой последней минуты! Не было времени сообщить!
– Идем! Идем в дом! Выпьешь хоть чаю с дороги!
Меня со смехом поднимают на ноги. Пихаю меньшого из братьев кулаком в плечо:
– Ишь, как вымахал!
В ответ он пихает меня кулаком в бедро, и я притворяюсь, будто вот-вот упаду.
– Ай! Ногу сломал!
И все хохочут, точно я – самый остроумный человек на свете.
Гурьбой вваливаемся в дом.
– Подожди, – говорю я деду, собравшемуся затворить дверь.
Смотрю наружу, в снежную пелену, на юг и на запад. Какого из псов принцесса пошлет за мной? Думаю, серого. Надеюсь, не станет она гонять золотого только затем, чтоб разорвать меня на части. А когда же он явится? Много ли у меня еще времени? Она вполне может пролежать без чувств еще не один час…
– Да закройте же дверь! Пусть дом снова согреется!
Каждый звук за спиной мне в новинку, однако я прекрасно помню, что слышал все это тысячи раз: к столу волокут скамьи, негромко бурлит вода в чайнике, радостно гомонят дети…
– Ты наверняка повидал кое-что, сын.
Голос отца звучит чересчур сердечно. Он просто-таки благоговеет передо мной – перед сыном, вернувшимся из большого мира. Он больше не знает обо мне ничего.
– Садись, расскажи нам обо всем.
– Не обо всем, не обо всем! – Мать закрывает ладонями уши первой подвернувшейся под руку сестры. Та раздраженно высвобождается. – Только о том, что подходит для женщин и девочек!
И я сажусь, отхлебываю чаю, макаю в чашку домашний хлеб, и начинаю рассказ.
Марго Ланаган
Марго Ланаган опубликовала пять авторских сборников рассказов («Белое время», «Черный сок», «Красные клинья», «Урановый концентрат» и «Прорыв») и два романа – «Лакомые кусочки» и «Невесты с острова Роллрок». Четырежды ее произведения были удостоены Всемирной премии фэнтези. В прошлом году на русском языке был выпущен написанный ею в соавторстве со Скоттом Вестерфельдом и Деборой Бианкотти роман «Зерои», первая книга трилогии, адресованной молодым читателям. Живет в Сиднее, Австралия.
Петер Кристен Асбьёрнсен и Йорген Энгебретсен Му записали «Рваный Чепец» – сказку о сестрах-близнецах, одна из которых прекрасна, а другая уродлива – в Норвегии. Этот сюжет, необычный для других стран, часто встречается в норвежских и исландских сказках. Швита Такрар переносит действие в более теплый климат и куда более экзотические декорации древней Индии. Счастливая концовка оригинального сюжета предусматривает превращение «уродливой» сестры в традиционно прекрасную девушку, но Такрар отступает от этого правила, чем придает старинной истории о семейных узах и человеческих взаимоотношениях особую глубину.
Лаванья и Дипика
Давным-давно, в стране лучезарных звезд и упоительных ароматов сандала, где павлины завтракают снами, приправленными остатками утренней дремы, горевала одна рани. Казалось бы, эта рани имела все, чего только можно пожелать: и королевство, требующее заботы, и прекрасные драгоценности, чтобы носить их в длинных черных волосах, и шелковые сари, расшитые серебром и золотом, и сад роз и жасмина, да такой, что мог бы соперничать и с небесными садами всемогущего Индры. Когда она выезжала из дворца верхом на боевом слоне, подданные склонялись перед ней с любовью и благоговением. Не хватало только одного – наследников, а рани так хотелось увидеть крохотное улыбающееся личико собственного ребенка!
Советовалась Гулаби-рани и с повитухами, и с целителями, искушенными в науках Аюрведы, и с волшебниками. Не смея отказать владычице, они завалили ее грудами талисманов и притираний, лекарств и гороскопов. Согласно их советам, она ела корни и листья шатавари, пила жирную простоквашу и старательно избегала черного цвета. Однако ее живот оставался плоским. В конце концов пришлось лекарям признать: без мужа надежды нет.
Но рани не хотелось выходить замуж, и надежды она не утратила. Отправив прочь и лекарей, и слуг, она приготовила себе местечко в саду. Раз уж никто не в силах помочь, придется искать ответ самой. Здесь, в окружении своих любимых роз – гранатовых, желтых, белых – Гулаби медитировала не одну неделю кряду.
Однажды утром, еще до петухов, Гулаби открыла глаза, поднялась, потянулась, разгоняя кровь в онемевшем теле, и пошла – вниз, вниз, вниз, к берегам Сарасвати, чьи священные воды чисты и сверкают, точно жидкий алмаз.
Да, он вправду оказался там, где и должен был оказаться. На берегу рани ждал дух – якша из соседнего леса. На бедрах он носил дхоти, а голова его была обмотана черно-красным тюрбаном.
– Намасте, рани, – сказал он. – Я услышал твои призывы на помощь.
Гулаби сложила руки перед грудью, приветствуя его.
– Намаскар. Ты оказал мне большую честь, откликнувшись на зов.
Лесной дух откупорил аметистовый пузырек в форме цветка лотоса и поманил ее ближе. Склонившись над горлышком пузырька, Гулаби глубоко вдохнула. Аромат был просто чудесен: казалось, в этот прозрачный цветок втиснуты все сады в мире. Со вздохом рани потянулась к нему.
– Если желаешь родить дитя, вотри это масло в живот, точно над материнской утробой, – сказал якша, подняв хрустальный лотос повыше. – Используй лишь столько, сколько потребуется, чтобы смазать кожу в этом месте, и ни каплей больше.
Как ни хотелось рани взять пузырек, она была мудра.
– Ах, но ведь ничто на свете не бывает задаром. Какова твоя цена?