Каким-то образом ей нужно было вырваться отсюда.
Но выхода не было.
Прожив несколько месяцев в этом жестоком порочном кругу, Элеонора пришла к убеждению, что путь к лучшей, или хоть несколько более комфортабельной жизни один: через секс.
Бессчетные тысячи юных девушек – и немало мужчин – прошли по этому пути до нее, и еще много тысяч пройдут им после. Окинув свое положение холодным, трезвым взглядом, она поняла, что не в состоянии предложить кому-либо ничего ценного, кроме юности, красоты и девственности, а между тем все это – ненадолго. Еще пара лет изнурительных каторжных трудов покончат с красотой и юностью, а рано или поздно кто-нибудь из мужчин, все настойчивее вьющихся вокруг, затащит ее в конюшню, или за рыночный прилавок, или попросту в какой-нибудь темный закоулок и изнасилует, положив конец и девственности (немалому капиталу с тех пор, как несколько сот лет назад Европу захлестнула волна сифилиса). А если она при том еще и забеременеет, то уж точно застрянет в нынешнем положении навеки.
Невзирая на юный возраст, Элеонора уже хорошо знала, какие радости можно извлечь из собственного тела, свернувшись комочком в темноте, на койке, и зажав в зубах кухонное полотенце, чтобы никто не услышал стонов, которые ей не по силам было сдержать, и не была настолько трезва и расчетлива, чтобы не грезить о любви, о романтических чувствах и о замужестве. Правду сказать, ей уже случалось обмениваться пылкими взглядами, страстными речами, а однажды и торопливым, но таким сладким поцелуем с Казимиром – неуклюжим добросердечным здоровяком, работавшим в стеклоплавильне по соседству. Она ничуть не сомневалась, что сможет завоевать его сердце, а может, даже выйти за него замуж, но что в этом проку? Даже если им удастся наскрести достаточно денег на пропитание, она все равно так и останется в этом душном провинциальном городишке, жить той же самой жизнью, что и сейчас. Потом пойдут дети – по одному в год, пока она не одряхлеет и не умрет…
Нет, любовь и брак спасения не принесут. А вот секс – вполне мог бы. Придется продать собственное тело кому-то, достаточно богатому, чтобы забрать ее отсюда – из этой жизни, а может, если все сложится наилучшим образом, даже из этого городка.
Религиозное воспитание Элеоноры, вероятнее всего, строгостью не отличалось – возможно, ее отец втайне склонялся к антиклерикализму, но, конечно, мысли об этакой торговле собственным телом не могли не внушить ей сомнений. Однако она не раз слышала, как женщины говорили об этом у колодца, на рынке, а то и в церкви, когда рядом не было мужских ушей, и выглядело все вроде бы несложно. Ляг на спину, раздвинь ноги, позволь ему попыхтеть да похрюкать на тебе пяток минут, а сама знай гляди в потолок. Неизмеримо легче, чем мыть полы до кровавых мозолей.
Но, если уж торговать собой, будь она проклята, если не постарается взять наилучшую возможную цену!
Элеонора гордилась объективностью своей логики и трезвостью расчета, но в этом месте в ее планах начинал проступать оттенок подспудной нежно-розовой романтичности – чувства, в подверженности коему она не призналась бы даже самой себе.
Если уж становиться шлюхой, то быть обычной шлюхой она вовсе не собиралась. Этих даже в городе такой величины имелось не много, и жизнь их была вовсе не из тех, что достойны зависти или подражания. Нет, ей следовало поднять планку выше.
А если так, то почему бы не к самым вершинам?
Принц. Однажды, в прошлом году, она видела его на параде – верхом на игривом чалом жеребце, рослого, симпатичного, перья на шляпе покачиваются вверх-вниз, серебряные застежки мундира сверкают на солнце… Порой он даже снился ей в жарких снах – в те ночи, когда к ней в постель не наведывался призрак Казимира.
Мысля реалистически, она понимала: о браке не может быть и речи. Принцы не женятся на простолюдинках – даже из тех семей, у которых гораздо больше денег, чем у ее собственной. Этого не может быть просто потому, что не может быть никогда. Сей факт был так крепко укоренен в ее мировидении, что мыслями о возможной свадьбе с принцем она не тешилась и в самых смелых фантазиях.
Однако поиметь простолюдинку принцы не брезговали – так было во все времена и будет впредь. Понравившихся, бывало, даже оставляли при себе. Быть королевской любовницей – что ж, не худший вариант, и, раз уж иного выбора не было, на нем она и остановилась.
Оставалось одно: добиться того, чтоб принц захотел ее.
А почему бы нет? Он ведь мужчина, не так ли? Все прочие знакомые мужчины – даже те, что втрое старше годами – постоянно преследовали ее, постоянно норовили потискать, а то и чего похуже, если рядом никого. Может, и принц ничем от них не отличается.
«А если принцу я почему-то не понравлюсь, – думала она в минуты столь свойственных ей проблесков дальновидности, – что ж, во дворце полным-полно других богатых мужчин. Хоть кому-то из них да сгожусь».
Каждые выходные летних месяцев, пока король и его двор гостили в местной резиденции, во дворце устраивался бал. Правда, семья Элеоноры даже в лучшие времена была не настолько богата, чтобы хоть кого-то из них удостоили приглашения на эти празднества. Но ничего, она что-нибудь да придумает.
Что последует дальше, известно всем. Втайне сшитое платье – только, конечно, ни мыши, ни птицы на помощь не явились. Да помощи и не требовалось – в конце концов, Элеонора была швеей. Обошлось и без феи-крестной, и без тыквы, превращенной в карету, и без волшебных лошадей. Элеонора просто выскользнула из дому, пока мачеха, женщина разочарованная и обиженная жизнью, согласно своей вечерней диете, медленно напивалась в стельку, чередуя бренди с травяным чаем, и в бархатном ночном воздухе, с сильно бьющимся сердцем, отправилась через весь город к реке. Впереди, в сияньи огней, с каждым ее шагом рос, возвышаясь над домами, королевский замок.
Каким-то образом ей удалось проникнуть внутрь. Кто знает, как? Может, страже не пришло в голову задерживать прекрасную, хорошо одетую девушку, уверенно вошедшую в ворота. Может, она затесалась в группу других гостей. Может, стражники перепились, и она попросту прошла мимо. Может, никакой стражи и вовсе не было – зачем она в таком сонном захолустье, если нигде в Европе нет крупных войн? А может, стражники присутствовали, но им на все было плевать.
Как бы там ни было, она проникла во дворец, и это было все, о чем она когда-либо мечтала.
Действительно: какая роскошь, какой шик, какой гламур! Нужно отдать им должное: аристократы во все времена понимали толк в гламуре, шике и роскоши.
Хоть позади и темнела мрачная готическая постройка со всеми своими бойницами, зубцами и машикулями[48], эта часть замка была модернизирована и превращена во дворец. Здесь, в большом бальном зале, были и окна от пола до потолка, открывавшие вид на весь город, простиравшийся внизу, точно макет на огромном столе, и балконы, и завешенные гобеленами альковы, убранные изнутри богато вышитыми восточными коврами, и множество цветов, и полированный мраморный пол (казалось, ему нет ни конца, ни края), мерцавший в свете тысячи свечей, словно озаренный луной туман над гладью озера. Над мрамором пола кружились, как множество бабочек, подхваченных вихрем, люди в ярких разноцветных нарядах, а воздух был полон музыки – громкой, изысканной, горячей, как кровь, заставлявшей все нервы дрожать под кожей.
Да, все это выглядело весьма гламурно, пока не подойдешь поближе к уборным (в конце концов, дело было в жаркую летнюю ночь). Однако вас это покоробило бы куда сильнее, чем Элеонору, давно привыкшую к ежедневному смраду такой густоты, что редкого из наших современников не вывернуло бы наизнанку.
Призвав на помощь все свое очарование, со взмокшими от пота ладонями, она подавила страх и смешалась с толпой.
Конечно, на самом деле ей не удалось обмануть никого. Да, шила она превосходно, но ткани, с которыми пришлось работать, намного уступали в качестве тканям придворных нарядов. Но это было не столь уж важно. Она была красива, обаятельна, свежа, и еще не забыла начатков светских манер, усвоенных до того, как для ее семьи настали нелегкие времена – хотя и это никого не могло обмануть. Но неважно. Она оказалась экзотической забавой, свежим лицом в неизменном придворном кругу, где все до единого давным-давно успели пройти все мыслимые пермутации взаимоотношений друг с другом. Конечно, она наскучила бы им уже через пару дней, но до того вполне могла бы сыскать богатого юного джентльмена, согласного взять ее в игрушки, и, может, даже оставить на время при себе… и, таким образом, ее план вполне мог бы увенчаться успехом, согласись она удовольствоваться особой рангом пониже.
Но тут на краю толпы расправивших перья юношей, окружившей Элеонору, появился принц. Их взгляды встретились, его глаза вначале округлились от удивления, а затем в них мало-помалу разгорелся огонек страсти.
Принц шагнул вперед, сквозь тут же раздавшуюся перед ним толпу низших, и протянул руку, властно приглашая Элеонору к танцу и не сводя с нее горящего взгляда. Такого красавца она в жизни не видела!
Элеонора взяла его за руку, они закружились по залу, и на секунду все это показалось ей, скользящей по гладкому мрамору, танцующей с принцем под льющуюся со всех сторон музыку, прекрасной кульминацией для любой когда-либо читанной ею волшебной сказки.
Но тут принц грубо рванул ее в сторону, в один из укромных альковов, и плотно задернул за собой занавеси. Внутри стоял диван, а рядом с ним – маленький столик с керосиновой лампой и почти пустой бутылкой бренди. Внутри было душно, остро, точно в логове пантеры или медведя, воняло звериным мускусом, простыни на диване были скомканы и покрыты пятнами.
Изумленная, она открыла было рот, чтобы что-то сказать, но принц небрежным взмахом руки велел ей заткнуться и долгую минуту – насмешливо, презрительно, холодно, едва ли не с ненавистью – смотрел на нее. Его тяжеловесное симпатичное лицо было жестоким, злым, холодным, как зимний лед, несмотря на огонь, тлевший в маленьких безжалостных глазках. Он был тяжко, беспросветно пьян, заметно пошатывался, лицо его раскраснелось, от него разило бренди, потом и засохшей спермой, струйка которой, оставшаяся после какой-то прежней встречи нынешнего вечера, до сих пор поблескивала на его штанах. Он смачно, злорадно причмокнул, облизнулся, будто жадный мальчишка, привлек Элеонору к себе и сжал в сокрушительных объятиях.