– Только не думай, сударыня моя, будто так оно и дальше пойдет только потому, что тебе лень шевелить ногами. Придет, придет времечко, и это я буду сидеть, развалившись на этой идиотской штуке, а ты – пупок надрывать, толкая меня в горку. Завтра, вот прямо завтра, усядусь, пока ты еще не проснулась, а нынче просто очереди жду. Чтобы все честь по чести, а то путь до холмов еще долог…
Эту присказку – «путь до холмов еще долог» – она часто повторяла, даже когда холмы окружили путниц со всех сторон, извилистая дорога с каждым днем становилась все круче и ухабистее. Ей чаще и чаще приходилось изо всех сил удерживать кресло, готовое скатиться по скользкой каменистой тропе назад и сбить ее с ног, или мчаться вперед бегом, катя перед собой беспомощную королеву, когда тропа неожиданно шла под уклон, и с каждым вторым выдохом с ее языка срывались проклятия. Но, несмотря на все свои клятвы и усталую ругань, она катила неуклюжее кресло с охваченной непреходящим ужасом пассажиркой вперед и вперед, в земли, где коровы беззаботно паслись на пологих крышах домов, а сады росли на вырубленных в скале террасах, устроенных так, чтобы ни один фут земли не пропал даром. Жители холмов, как и предрекала нищенка, действительно проявляли к путницам куда больше щедрости, чем горожане, но все же и им точно так же не терпелось спровадить бродяжек прочь. Лишь изредка нищенке с королевой позволяли провести хотя бы ночь в амбаре или в погребе. Приют им предоставляли только в бурю, и то не всегда, и королева, уже успевшая оценить тупое, безмятежное коровье гостеприимство, научилась ценить по достоинству и сухой хворост для костра, и обноски крестьянских дочерей. Однажды кузнец починил сломанное колесо ее кресла, не спросив никакой платы за труд, в другой раз рыбак отклонился от собственного пути, чтоб увести их с дороги, кишевшей разбойниками, и указать другую, безопасную… Мало-помалу королева привыкла принимать все эти странные дары с той же учтивостью, с какой принимала бы послов великих государств, и дарила в ответ все, что могла – улыбку от чистого сердца.
С каждым днем все труднее становилось вспоминать дворцовые перины, и дворцовые яства, и слуг (кроме того самого, единственного из многих), и пышные празднества в честь соседних владык, и даже такие крохотные радости, как чтение мужу, королю, стихов, или гуляния с ним – в его объятиях – по дворцовым садам в прохладной синеве вечерних сумерек. Стоило осознать, что еще одно драгоценное воспоминание покинуло ее навсегда – и королеву вновь охватывала горькая печаль, а нищенка насмехалась:
– Ну, и по ком ты на этот раз хнычешь? По мужчине, небось? По какому-то дюжему пройдохе, додумавшемуся взять в жены ту, кто не сможет сбежать? Сядь прямо и не хнычь – путь до холмов еще долог.
Сама она с виду казалась двужильной и неутомимой, но королева знала, что это не так. Почти каждую ночь, лежа рядом со спутницей на холодной земле или песчаном полу конюшни, она слышала в ее прерывистом дыхании тихий стон, рвущийся из груди после еще одного дня упорной борьбы с расшатанным креслом на пути… куда? К каким холмам? К какой цели?
А цель у нищенки, определенно, имелась, и заключалась она вовсе не в поисках более щедрых подаяний – в этом у королевы давным-давно не осталось ни малейших сомнений. Она стремилась добраться куда-то, хотя бы ценой последних сил; это было видно в ее пугающе огромных на истончившемся лице глазах, с каждым днем все глубже и глубже утопавших в глазницах, это чувствовалось в напряжении стертых в кровь рук, толкающих кресло вперед. Если бы чувство вины и сострадание могли помочь подняться, нищенке и вправду пришлось бы ехать на ее месте, но чудес не бывает, и королеве оставалось только убеждать ее отлежаться денек-другой в какой-нибудь пещере, или лучше в заброшенном амбаре, но нищенка только злилась в ответ:
– Если тебе и охота принять мученическую смерть в грязи под дождем, как в тот день, то мне – нет, это уж точно! Зима надвигается, а в нору будем прятаться, когда доберемся до своих нор. Поэтому заткнись, да не вертись так, когда я тебя поднимаю!
И тонкие дрожащие руки с растрескавшимися, кровоточащими ладонями поднимали королеву и снова усаживали в кресло – все с той же удивительной ловкостью, все с той же настойчивой мягкостью, под ту же знакомую воркотню:
– Ох, растреклятая баба, неужто тебя никто не учил хоть голову держать повыше? Сядь прямо, чтоб тебе лопнуть!
С этими словами ее плотно укутывали одеялом – единственным на двоих.
Но вот пришло то неизбежное (королева понимала, что это вот-вот должно случиться) утро, когда нищенка – это она-то, всегда настаивавшая на том, чтоб отправляться в путь с рассветом! – сумела подняться на ноги, проглотить остатки вчерашнего ужина из остатков предыдущей трапезы и, наконец, взяться за ручки кресла лишь к полудню. Ночью прошел дождик, полуденный воздух был ничуть не теплее утреннего, и королева стиснула зубы, готовые вот-вот застучать от озноба. Но нищенка, невзирая на все невзгоды, мужественно двинулась вперед, с невнятным ворчанием толкая кресло по раскисшей тропе, через вязкие груды прелых листьев. Поначалу все шло, как обычно, но, поднажав, чтобы перевалить возвышающийся над тропой корень, она вдруг остановилась и медленно осела наземь, будто еще один палый лист. Она попыталась было подняться, но не сумела, а больше не стала и пробовать.
Королева никогда в жизни не могла позволить себе предпринять хоть что-нибудь, не обдумав последствий, и потому так и не поняла, как ей хватило храбрости без размышлений извернуться, выброситься из кресла и упасть рядом с нищенкой, ударившись оземь с такой силой, что на миг у нее перехватило дух. Несколько долгих минут обе недвижно лежали бок о бок, затем королева кое-как ухитрилась сесть и положила покрытую синяками голову бедняги к себе на бедро.
Тут нищенка открыла глаза, и только теперь королеве сделалось ясно, насколько она стара. Нет, дело было не в незамеченных прежде морщинах, и не в отсутствии еще пары зубов, и даже не в волосах, словно бы поседевших и истончившихся за одну ночь. Страшнее всего были древняя скорбь, жгучая ярость и непомерная усталость, лежавшие на ее лице одна над другой, будто геологические пласты. Слова заскрежетали в ее горле, как камни, но королева расслышала их все до одного.
– Путь до холмов долог, – сказала она. – Но вот здесь, в холмах, ему и конец.
– Вздор, – уверенно (ах, как ей хотелось бы ощутить эту уверенность на самом деле!) сказала королева. – Там, в какой-то миле впереди, деревня – ты сама говорила об этом только вчера. Мы легко можем добраться до нее и там отдохнуть, пока тебе не станет лучше. Теперь полежи, а я подожду, сколько нужно, пока мы не будем готовы идти. – Взяв нищенку за руки, королева прижала ее ладони к груди. – Ты только отдохни, дорогая моя.
Но нищенка с улыбкой покачала головой, и в первый раз в ее улыбке не было ни насмешки, ни злости – одна лишь странная грусть.
– Дальше я не пойду. Путь был слишком долог… дольше, чем ты думаешь.
Она закашлялась, сплюнула, и королева вытерла ей губы рваным рукавом.
– Ты королева, – сказала нищенка.
Прежде она ни разу не произнесла этого слова.
Королева попыталась улыбнуться. Теперь и ее горло болело все сильней и сильней.
– Должно быть, ты узнала об этом в первый же день. Ведь я была такой скверной нищенкой…
Нищенка приподняла голову с коленей королевы. Глаза ее горели на пепельно-сером лице, словно угли.
– Много раньше, – сказала она. – А муж твой был королем.
– Да, – шепнула в ответ королева. – Пока не пришел его срок. Пока не пришло его время уйти. Отправиться в скитания, как я.
Последних слов она не смогла расслышать и сама.
А голос нищенки обрел силу, зазвучал жестче:
– Он был охотником. Великим охотником. И убил оленя, помнишь?
Королева наморщила лоб и вновь попыталась выжать из себя улыбку.
– Он очень любил охоту. Я еще говорила, что он любит охоту больше, чем меня. А он целовал меня и отвечал: «Вовсе нет, сердце мое… вовсе нет». Но он убил так много оленей, что… Прости.
– Этого оленя ты помнишь, – возразила нищенка. – Огромный, рыжий, рога ветвистые, будто лес… будто сад… Он был убит накануне вашей свадьбы.
Выпустив пальцы нищенки, слегка согревшиеся на груди, королева прижала ладони к губам.
– Жертвоприношение… Муж накормил мясом этого великолепного зверя целую деревню. И сказал, что это жертва богам, чтобы мы всегда были счастливы вместе. И мы были счастливы – были счастливы, даже когда…
– Тот олень был моим мужем, – тихо, бесстрастно сказала нищенка. – Муж был оборотнем, настоящим мастером, но никогда не использовал свой дар кому-либо во вред. Ему просто нравилось порой побыть зверем, птицей или рыбой – лисом, выдрой, филином, лососем. Но олень…
Теперь она сама схватила королеву за запястья, да с такой силой, что королева тихо ахнула от боли.
– Олень был его любимым обликом. Олень удавался ему лучше всех остальных. Он всю жизнь хотел, чтобы я тоже превратилась в олениху, чтоб вместе убежать в чащу леса, и, может… и, может, больше не возвращаться. Но я так и не сумела, как ни старалась. Для такого я была слаба – слишком слаба в ведовстве.
Охваченная ужасом, королева едва не отпрянула от нее, но тут же поняла, что, если отодвинется, голова и плечи нищенки снова окажутся на сырой земле, и велела себе сидеть смирно, хотя все тело и рвалось прочь.
– Прости, – сказала она. – Муж никогда… никогда бы… если бы он только знал. Если бы он только знал…
– Да, – откликнулась нищенка, казалось, даже не слышавшая ее. – В тот день сердце оставило меня. Уползло от меня и умерло, и пустоту в груди смогла заполнить одна только жажда мести. Твой муж отнял у меня моего, и я отняла бы его у тебя в тот же день, если бы смогла. Но и на это моих ведьминских сил было мало… – Ее голос зазвучал тише, перешел в горький, отчаянный шепот. – Тогда… хотя бы отнять у него тебя… лучшее из оставшегося…
Внезапно на королеву снизошла странная безмятежность, безмерно далекая от гнева и страха, и даже от той утраты, с которой она прожила полжизни.