– Ноги, – негромко сказала она. – Бедная, так это ты прокляла меня…
Она откинула с лица нищенки пряди спутанных грязных волос.
– Но всему есть цена, – прошептала нищенка. – За все, что берешь, нужно платить… – Глаза ее смотрели в неведомую даль, и голос звучал, словно где-то вдали, но королева явственно слышала каждое слово. – Стоило мне проклясть тебя, и я потеряла силу… всю, без остатка. Мой чудный невеликий дар… покинул меня навсегда. – В ее внезапном хриплом смехе послышалось бульканье крови. – Проклятья обходятся дорого. С тех пор нищенствую, в точности, как ты… и никакой радости от мести, хоть бы на день, хоть на час…
Нищенка заплакала – неуверенно, без слез, словно давно разучилась плакать. Этого королева вынести не смогла. Едва ли не против собственной воли она обняла нищенку, прижала ее к себе и забормотала:
– Тише, тише, успокойся, прошу тебя! Ты вовсе не причинила мне вреда – да и как это было возможно? Я не лишилась ничего важного, а вот ты… ты потеряла все, и мне так жаль! Прошу тебя, пожалуйста, прости моего мужа! Он не знал…
Но жуткий сухой плач продолжался, сотрясая все тело королевы в той же мере, в какой и изможденное тело нищенки, покоившееся у нее на руках, словно ребенок, которого она так никогда и не родила. В отчаяньи королева воскликнула:
– Я прощаю тебя! Если ты только согласна простить моего мужа, я прощаю тебя – прощаю за все и от всей души!
Ее слова тут же перешли в крик: ноги начали оживать, а вместе с этим явилась и боль, да такая, какой королеве не доводилось испытывать никогда в жизни! Мучительная боль, зародившись в ступнях, давным-давно не знавших обуви, поползла вверх, и королева закричала:
– Прекрати это! О, боги, прекрати!
Но нищенка закричала тоже. Плача и кашляя, она звала кого-то (это имя королеве было незнакомо), и обе со стонами забились на земле, разбрасывая в стороны прелую листву.
Но вот боль в оживших ногах королевы пошла на убыль и вскоре сменилась неуклюжей, непослушной силой новорожденного олененка. Впервые со дня свадьбы королева встала, не удержалась на ногах, упала, но тут же поднялась вновь – неуверенно, покачиваясь, чувствуя себя зыбкой, как дождь.
– Настал твой черед ехать, – сказала она, наклоняясь, чтобы усадить нищенку в кресло, но та устало покачала головой.
Осторожно, еще не доверяя ногам, королева сделала шаг назад. Лицо нищенки словно помолодело: порой на пороге смерти смятая жизнью кожа разглаживается, точно простыня под утюгом.
– Прошу тебя, – снова сказала королева. – Теперь ехать должна ты.
– Я уже сделала все, что должна, – ответила нищенка. – Кроме одного.
Тогда королева опустилась рядом с ней на колени, чего не смогла бы сделать еще минуту назад, и с мольбой в голосе заговорила:
– Я умерла бы, если бы не ты. И не только в тот первый день, под дождем, но во всех отношениях… будто выгорела бы изнутри. Куда бы мы ни пошли, ты оберегала меня, отказывала себе в том, что было нужно мне, терпела холод, чтобы я спала в тепле. Какое бы зло ты мне ни причинила, ты искупила его сполна, и я с радостью прощаю тебя… нет, мы с тобой, две старых женщины, прощаем друг друга. – Она погладила нищенку по перепачканной щеке и поцеловала в лоб. – Идем. Деревня так близко, что я смогу тебя донести. Оставим бедное старое кресло здесь – оно нам больше ни к чему. Да я буду гордиться тем, что несу тебя!
– Нет, – зашептала нищенка, стоило королеве начать поднимать ее. – Нет. Путь слишком далек… Я думала, если приведу тебя… и если ты простишь… то моя сила… но проклятья обходятся дорого, а путь до холмов еще долог, очень долог…
Тело ее обмякло, сопротивление прекратилось, дыхание прервалось, и когда королева встала, подхватив ее на руки, нищенка показалась ей почти невесомой. Без труда освободив одну руку, королева закрыла ей глаза. Долгое время стояла она так – молча, не вознося молитв, не вымолвив ни слова на прощание.
Если бы не дождь, королева ни за что не смогла бы вырыть голыми руками могилу. Даже в такую сырость пришлось копать весь остаток дня, пока яма не стала достаточно глубокой, чтоб уберечь тело нищенки от зверей и непогоды. Королева отметила могилу колесом от кресла и в мыслях пообещала вернуться с могильным камнем, как только осядет земля. С этим она отерла руки самой чистой из имеющихся тряпок и двинулась дальше одна. Ноги, отвыкшие от ходьбы, все еще дрожали, будто у новорожденного олененка.
На окраине деревни королева увидела старика, собиравшего хворост. Она тут же узнала его, но он ее не узнал – и, судя по изумительно светлой рассеянной улыбке, не смог бы узнать никогда. Но при виде ее окровавленных ладоней он жалостливо заохал, а она помогла ему поудобнее пристроить собранный хворост в трех петлях за спиной и сама взяла, сколько могла унести, и дальше они пошли вместе. Он доверчиво взял ее за руку и вновь улыбнулся, когда она окликнула его по имени, которого он не узнал. Тогда королева попросту нежно прислонилась виском к его седому виску, и оба двинулись вдаль.
Питер С. Бигл
Благодаря таким классическим произведениям, как «Последний единорог», «Тамсин» и «Песня трактирщика», Питер С. Бигл признан легендой жанра фэнтези. В 2011 г. ему была присуждена Всемирная премия фэнтези за заслуги перед жанром. Лауреат «Хьюго», «Небьюлы», «Локуса» и Мифопоэтической премии, Бигл написал множество теле- и киносценариев, включая мультипликационные версии «Властелина колец» и «Последнего единорога», плюс так любимый поклонниками сериала «Звездный путь: Следующее поколение» эпизод «Сарек». Последний из его романов, «Милая молния», можно назвать «бейсбольным фэнтези».
Повествователь, юная сказочница, по-видимому, сочиняет сказки сама, а другие – подобно «Лесному царю» – слышала от матери. Несмотря на все свое сходство с известной сказкой (вот только с какой – так и остается для читателя загадкой), «Лебкухен»[51]– современная сказка, сочиненная современной сказочницей. Возможно, «Лебкухен» находит отклик в наших сердцах, поскольку касается сложных чувств, которые в тот или иной момент жизни должен испытать каждый.
Лебкухен
Время до вечера проходит в катании на коньках. Кружу и кружу по замерзшему озеру, вычерчиваю на льду белые линии. Лезвия коньков тихонько шипят, врезаясь в лед на каждом повороте. Вот такая жизнь – жизнь здесь и сейчас – по-моему, и есть лучшая жизнь на свете.
Замерзшее озеро, замерзшее небо над частоколом деревьев. Вороны шеренгой расселись на ветке, наблюдают за мной, нахохлились, чтоб не замерзнуть.
Рассказываю им сказку о Ледянице. Была она деревенской девчонкой, утопившейся от несчастной любви к пастушьему сыну, давным-давно. Но налетевшая зима заключила ее в лед. Вырубать тело было бы слишком опасно, и потому ее родные решили нести караул на берегу, пока лед не растает. А Лесной царь, сам владыка стужи, проезжал мимо и увидел ее лежащей во льду. Поцеловал он ее в ледяные губы и назвал своей невестой. Представляю себе под ногами ее лицо в хрустальном гробу – бледное, без единого изъяна.
Но тут мою сказку прерывают. У озера, распугав шумным гвалтом ворон, появляются деревенские. Меня уже заметили, и потому уходить я не стану, хоть они меня и не любят. С некоторых пор. Я быстра, но они быстрее. Девчонки догоняют меня.
– Ты погляди на нее! Ну и уродина!
– А как от нее несет! Наверное, никогда в жизни не мылась.
– А волосы-то какие сальные!
Так они трещат какое-то время, кружа возле меня и вроде как перекликаясь друг с другом.
– Это все из-за тебя.
Дочка местного лавочника храбра. Только она одна и дерзает обратиться прямо ко мне. От нее пахнет чистыми ночными рубашками и материнскими поцелуями. Под меховой шапочкой вьются золотистые локоны.
– Это из-за тебя у нас теперь всегда зима.
А мне-то что за горе? Зима – это радость. Это мать, пекущая лебкухены и шьющая у очага. И вскакивающая, и хлопающая в ладоши, когда домой приходит отец. Это ее сказки по вечерам – о детях-подменышах, о заплутавших путниках, о похождениях Лесного царя.
Девчонки уходят, однако я успеваю снять с шубки моей обличительницы волосок. Никто из них ничего не замечает. Прячу волоконце солнечной пряжи в карман.
Мальчишки уходить не торопятся. Меня сбивают с ног. Растягиваюсь перед ними на льду, коньки путаются в юбке. Сажусь, чувствую, как кружится голова, и понимаю, что рассекла лоб. Кровь каплет на лед, пятная белое алым. Эти мальчишки – волки в человечьей шкуре. Чуют страх. Один пытается поцеловать меня. Чувствую вкус сыра, съеденного им за обедом, и запах кислого пота. Вскидываю руку, тянусь ногтями к его глазам и призываю на его голову все проклятия, какие помню. Они и не ведают, что слова сами по себе – ничто, без амулетов слову делом не стать. Они еще смеются, но уверенности у них поубавилось. Они задумались о том, что сказала их краса-подружка про меня и затянувшуюся зиму. И теперь гадают, чему могла обучить меня матушка…
– А ну оставьте ее!
Слышу уверенное «ш-ш-шик! ш-ш-шик!». Петер, мчится спасать меня от этих горе-насильников. Раскраснелся, розовые круги на щеках только подчеркивают синеву глаз.
Мальчишки теряют остатки уверенности. Трусы, все до единого. А вот Петера не запугать, даже когда их много, а он один. Он высок ростом и силен – крестьянскому сыну без этого никак.
Дочка лавочника вечно строит ему глазки. Я видела, поглядывая украдкой, смотрит ли он на нее.
Как она на него заглядывается…
– А ну оставьте ее, – повелительно говорит Петер.
– Она бешеная!
– Ведьма!
«Ведьма». Так называют женщин, дерзающих обладать умом.
– Вовсе она не ведьма. Верно, Лебкухен?
Кто-то хихикает. Я в бешенстве: если я и таскалась за Петером повсюду, когда была маленькой, это еще не дает ему права звать меня домашним прозвищем!