– Ты что делаешь в моей кроватке?
– Вы же две-е-ери оставили нараспашку! Глупые медведи! – зазвенел в ответ певучий сюсюкающий голосок, под стать кудряшкам и клетчатому льняному платьицу.
Три медведя онемели от изумления. Похоже, после всех этих злых шепотков и пересудов за глаза, Скотсфорд, наконец, показал зубы…
– Тупые косолапые, – радостно продолжала Злата Власс. – Тупые, тупые, тупые косолапые! От вас пахнет!
Мама-медведица открыла было пасть, но тут же захлопнула ее, не сказав ни слова.
– Да-да, еще как! – воскликнула малышка, будто в ответ на невысказанные слова. – А еще вы какаете в столовой! Там же, где едите!
Мама-медведица оглянулась на мужа. Тот, не отрываясь глядел… нет, не на девочку, на нее! Оба поспешно отвели взгляды в сторону.
– Вонючки, вонючки, мохнатые вонючки! – то громче, то тише звенела, переливалась импровизированная дразнилка. – А еще у вас листья валяются по всему дому! И пустые бутылки! И даже какашки! Как у… у бродяг!
Три медведя разом съежились.
– Мамочка говорила, что от всех косолапых пахнет, вот я и зашла посмотреть. И от вас взаправду пахнет! – Правота матери заставила ее захихикать, и девочка поднесла ладошку к губам. Вежливо, как учила мать. – Воняет, воняет, какашками воняет!
Развеселившись так, что и словами не описать, девочка расхохоталась прямо медведям в лицо – звонко, неудержимо, едва ли не до икоты.
Оправившись от приступа смеха, она вновь подняла на медведей взгляд.
– А теперь я домой хочу, – сказала она. – Здесь так пахнет!
Она поднялась с кровати. Медведи даже не шелохнулись.
Злата Власс сдвинула бровки.
– Прочь с дороги, – велела она. – Прочь, вонючие медведи. Пошли прочь, или я папочке скажу.
Но медведи не сдвинулись ни на шаг. Все трое, как один, стояли, молча глядя на нее.
– Папочка говорит: ваше место – в зоопарке!
Вот оно, слово на букву «З». Малыш-медвежонок прижался к ноге матери и залился горькими слезами. Мама-медведица медленно, не сводя глаз с девчонки, опустила лапу ему на макушку.
– Он говорит, вы зарабатываете на жизнь шутовством, и от вас воняет, и место вам – в клетке. Я больше не хочу здесь оставаться: от этой вони в животе тошнит, – сказала девочка, глядя на медведей с нескрываемым отвращением. – А ну дайте пройти, слышите?
Что они чувствовали в этот миг – мама-медведица, папа-медведь и малыш-медвежонок? Что всколыхнули в их храбрых звериных сердцах насмешки и оскорбления маленькой светловолосой девчонки? Какой могла оказаться их единственная естественная, природная реакция?
Но Злата Власс нетерпеливо притопнула подошвой изящной сандалии о нечищеный ковер, подняв в воздух облачко пыли.
– Назад! – с резкостью, не допускающей никаких возражений, приказала она.
Каждый щелчок бича укротителя, когда-либо звучавший над ареной, каждый удар хлыстом слышался в этом приказе.
Будто по волшебству, три медведя разом шагнули назад. А маленькая Злата Власс без тени сомнения двинулась вперед.
В тот же вечер папа-медведь остановился передохнуть на склоне поросшего соснами холма, у самой вершины. Малыша-медвежонка, ехавшего на папиных плечах, он опустил на песок, и оба присели под сосной в ожидании отставшей мамы-медведицы.
Сгорбившись под корзиной для пикников, плюс разные узлы, пальто и прочие пожитки, мама-медведица ковыляла вверх по склону следом за ними. Платье ее изорвалось о кусты, сквозь которые пришлось продираться внизу, в долине, но уйти незаметно было важнее – намного важнее. Отсюда и неудобный маршрут через сад на заднем дворе.
Слегка запыхавшись, она, наконец, догнала своих мужчин на небольшой полянке у гребня холма, с облегчением сбросила ношу наземь, и бросившийся ей навстречу малыш с разгона врезался в груду вещей. Узлы и корзина взлетели в воздух, и добрая половина медвежьих пожитков покатилась по склону вниз. Но мама-медведица даже не попыталась спасти их. Вместо этого она подхватила сына и повернулась к мужу в ожидании его реакции.
Взгляд папы был устремлен вниз, на городок, оставшийся позади. Прекрасный, будто игрушка, Скотсфорд лежал перед ним в ослепительным зареве ядерного заката, тихонько подмигивал синими глазками бассейнов, над множеством патио курились в вечернем воздухе пряные дымки барбекю, в сгущавшихся сумерках над крылечками один за другим зажигались огни. Здесь, на холме, не слышен был ни гул голосов, ни оркестр Мантовани из колонок роскошных стереосистем, а главное – не чувствовались тугие, звонкие, точно канаты огромного циркового шатра, струны напряженности, крывшейся за всем этим.
Папа-медведь смотрел вниз, на дома людей, пока солнце не скрылось за холмами. Наконец он встрепенулся, рассеянно, будто сам того не ведая, подцепил когтем воротничок и галстук, сорвал то и другое и стряхнул наземь. Отшвырнул прочь шляпу-трилби. А после этого вдруг, с детской непосредственностью, заставившей маму-медведицу на время забыть все испытания и злоключения последних дней, месяцев и лет, и даже весь ужас, оставшийся там, в их скотсфордском доме, выполнил семь безупречных кувырков подряд и замер с победным видом – высокий, гордый, вновь сделавшийся похожим на настоящего медведя. Мама громко рявкнула в знак одобрения, а малыш-медвежонок тут же принялся подражать папе. На полянке поднялась веселая, шумная возня. Все трое резвились, взрывая когтистыми лапами жирный суглинок, песок и хвою, снова пропитываясь естественными, природными запахами леса. Ну, а потом, когда впереди взошла в небо огромная желтая луна, а вокруг закричали ночные птицы, три медведя – один за другим – вошли в лес и скрылись за стеной сосен.
Стив Даффи
Стив Даффи – самостоятельно и в соавторстве – написал пять сборников необычных, причудливых рассказов и повестей. «Трагические истории из жизни», «Пять кварталов», «Ночь надвигается» (все изданы в «Эш-Три Пресс») и последний, «Миг паники» («ПС Паблишинг»). Кроме этого, его произведения были включены во множество антологий, изданных в США и Великобритании. Один из его рассказов был удостоен премии Международной Гильдии Ужаса, а еще два – в 2009-м и 2012-м – были включены в шорт-лист Всемирной премии фэнтези.
Чарльз де Линт выдумал Ньюфорд – город, где волшебство и миф сливаются с «реальным» современным миром, и населил его обитателями – Джилли Копперкорн, Софи Этуаль, Кристи Риделлом и многими другими, и с тех самых пор сочиняет сказки, так или иначе связанные с Ньюфордом или его окрестностями. Если на свете и есть город, где сны хотят стать явью, а порой и проникают в реальный мир, то это – Ньюфорд, самое естественное место для чудесных сказок.
Пока я сплю, Луна утонет!
Держи душу и разум открытыми настежь, и люди набросают туда столько всякой дряни!
В давние-давние времена было на белом свете то, что было, а если бы ничего не было, так не о чем было бы и рассказывать.
О том, что сны хотят стать явью, мне рассказал отец.
– Когда начинаешь просыпаться, – сказал он, – они не спешат уходить и стараются пролезть, проскользнуть в мир бодрствующих так, чтоб никто не заметил. А самым сильным и стойким, – добавил он, – это почти удается. Иные держатся и по полдня… но не дольше.
Тогда я спросила, удавалось ли хоть одному вправду добиться успеха. Бывало ли, чтоб человек, всплывший из глубины подсознания и сделавшийся реальным во сне, действительно переносился из мира сновидений в наш мир.
А он ответил, что знавал такого – по крайней мере, одного.
При этом взгляд отца стал таким потерянным, что мне тут же вспомнилась мать. Он всегда становился таким, когда речь заходила о матери – что, впрочем, случалось нечасто.
– И кто же это был? – спросила я, надеясь, что он расщедрится на новые крохи воспоминаний о матери. – Я с ним, случайно, не знакома?
Но отец только покачал головой.
– Нет, нет, – ответил он. – Случилось это давно, тебя еще и на свете не было. – И тихо, как будто самому себе, добавил: – Но я часто думаю: что же такое ей снилось?
С тех пор прошло много времени, но я так и не узнала, нашел ли он ответ на этот вопрос. Если и нашел, то мне не сказал ни слова. Но в последнее время я сама частенько задаюсь этим вопросом. И думаю: может, им самим не свойственно видеть сны? Или наоборот: стоит им увидеть сон – и их увлекает назад, в мир сновидений?
И, если забыть об осторожности, тебя увлечет туда вместе с одним из них…
– Ну и странные сны мне снятся, – сказала Софи Этуаль, больше так, невзначай, чем ради начала разговора.
Вдвоем с Джилли Копперкорн они наслаждались дружеским молчанием, сидя на каменном парапете набережной у Старого Рынка, что в Нижнем Кроуси. Здесь к набережной примыкает небольшой сквер, с трех сторон окруженный старыми трехэтажными домами из камня и кирпича, с мансардами под островерхими крышами, со слуховыми окнами, выступающими из стен, точно полуприкрытые глаза под тяжелыми, насупленными бровями. Вот уже больше века эти дома стоят здесь, прислонившись друг к другу, будто старые приятели, слишком уставшие для разговоров и посему просто радующиеся уюту старой доброй компании.
От сквера тянется в стороны паутина мощенных булыжником улочек, таких узких, что никакой машине не пройти, даже одной из этих зарубежных малюток. Улочки вьются, петляют, огибают дома, ныряют в подворотни, будто в каких-то трущобах, а вовсе не в оживленном районе близ самого центра города. Любой, кому хоть немного знакомы эти места, может, поплутав по булыжным мостовым, отыскать путь в укромный тихий дворик, а то и, углубившись подальше, набрести на безлюдный таинственный сад, спрятанный в каменном лабиринте.
Котов и кошек на Старом Рынке больше, чем в любой другой части Ньюфорда, и даже воздух здесь пахнет иначе. Хотя до главных транспортных артерий города всего пара кварталов, здесь почти не слыхать шума автомобилей, а чада выхлопов – и духу нет. Нет ни бензиновой вони, ни запахов мусора, ни затхлости, ни плесени. Над Старым Рынком неизменно витают ароматы свежевыпеченного хлеба, тушеной капусты, жареной рыбы, роз и тех знаменитых терпких, с резкой кислинкой, яблок, из которых выходят самые лучшие штрудели.