пальцы до сих пор были устремлены в ее сторону. «Это все ты, – говорили они, – это все ты виновата. Мы только хотели, как лучше…» Правда, на самом деле ничего подобного они не хотели. Поэтому теперь она развлекалась в обществе лорда Байрона и проводила отпуск с Дон Кихотом. Библиотекарша… Ходячий скоросшиватель… Очкастое пугало в глазах детей, неусыпный страж в глазах их родителей…
Вдруг дверь действительно распахнулась, впустив внутрь поток холодного воздуха. Мэри подняла взгляд. В холл вошла какая-то цветастая бесформенная клякса. Поправив очки, Мэри поднесла к глазам бинокль – и подняла брови. «О, вот это интересно! Очень интересно. Куда уж там птичкам…»
Вошедший оказался человеком, да не просто человеком – шутом. Расцветку колпака с бубенчиками, полосатого камзола из бархата и атласа и заплатанных панталон, по-видимому, выбирал страстный поклонник городского камуфляжа – буйно-красные граффити на цементно-сером и землисто-коричневом фоне с маслянистым отливом грязного стекла. Носы черных поношенных башмаков были задраны вверх, в сторону орлиного глаза. Мало этого – сам воздух на его пути менялся, вздымался волной… чистоты? Мэри никак не могла подобрать нужного слова. Бродяги на втором этаже пустились в пляс.
Теперь Мэри смогла разглядеть его лицо – волевой подбородок, румяные от мороза щеки, смягченные правильными, пропорциональными линиями носа. Взгляд странного человека скакал, прыгал по проходам, стойкам и полкам, как камешек по водной глади, губы застыли в неизменной нарисованной улыбке. Тело обладателя всех этих черт было крепким и жилистым. У Мэри защемило в груди, руки задрожали. Гипервентиляция… Сделав медленный, глубокий вдох, она попыталась расслабиться. Да. Ее поразила Пылкая Влюбленность.
Мэри Колхаун больше не верила в любовь с первого взгляда. Именно этим способом она подцепила обоих мужей. Нет, она не будет вешаться никому на шею. О какой сердечной близости может идти речь после мимолетного обмена взглядами в битком набитом зале? «Нет, впредь я буду умнее», – убеждала себя Мэри, совершенно добровольно и даже не без труда отрезая себе все пути к этому. Все, кроме одного – Пылкой Влюбленности, которая могла бы перерасти в любовь, или, что более вероятно, смениться легким пренебрежением. Жужжание советов бывших мужей грозило захлестнуть ее с головой, но она только отмахнулась от них. При виде этого нелепого шута в сердце, глубоко внутри, вновь затеплился огонек.
Странный человек подошел к столу. Мэри отложила бинокль, закрыла разинутый рот, сглотнула, сняла очки и улыбнулась.
– Чем могу помочь?
Он улыбнулся шире прежнего.
– Ну, мисс… Или миссис?
– Э… Мисс Мэри Колхаун.
– Мисс… Мэри Колхаун, меня зовут Седрик Зеленые Рукава[88] – профессиональный, понимаете ли, псевдоним. Я ищу своего лягушонка.
– Вашего… кого?
– Лягушонка.
– Вот как? – только и сумела сказать Мэри.
Смех Седрика Зеленые Рукава разогнал взлелеянную ею тишину.
– Да, – задорно ответил он. – Я работаю в… в Изумительном Цирке братьев Манго. Сейчас мы гастролируем по Большому Чикаго. Я развлекаю детей, а иногда и родителей, если им очень уж повезет. Мой, так сказать, дух-фамильяр – лягушонок. Довольно крупный – пяти футов в длину, четырех в ширину, и трех футов в холке. Сам отыскал этот экземпляр в джунглях Южной Америки. Встречается крайне редко. А уж как умен, как изворотлив, интриган этакий – чистый Макиавелли!
– Понятно, – вставила Мэри, просто затем, чтобы перевести дух.
Осознав, что заклеймила себя, как особу, отмахивающуюся от всего непонятного, как от досадной помехи, Мэри вздрогнула. Сердце никак не унималось, стучало, как бешеное, но куда деваться из собственной шкуры?
Бродяги на втором этаже танцевали, кружась в медленном ритме. Их тени, сбежавшие от хозяев через перила галереи, колыхались на полу первого этажа.
Сузив глаза, словно древний старик, Седрик взглянул наверх.
Накрепко стиснутые челюсти Мэри немного расслабились.
– Это бездомные, – объяснила она. – Я разрешаю им пользоваться камином на втором этаже, он электрический.
– Понятно, – кивнул Седрик. – И да воспляшут избранные.
Мэри могла бы поклясться: в его глазах мелькнули отблески пламени.
– Что вы хотите сказать? – спросила она.
– Нет, ничего особенного.
Пламя, если только оно ей не привиделось, исчезло.
– В общем, ехали мы мимо на представление в одно место неподалеку, и машина застряла в сугробе. – Слово «машина» прозвучало, будто чужое, не несущее в себе никакого смысла. – Я открыл дверцу, лягушонок рванулся на волю – как будто мало я с ним возился да нежничал – и вот, ищу его с тех пор.
Склонившись над столом, Седрик устремил взгляд прямо на Мэри. Глаза его оказались светло-карими с золотой искоркой.
– Вы его не видели?
– Нет. Нет. Я не видела вашего лягушонка. Простите.
В каком-то забытом уголке сердца родились слова: «Останься, останься и выпей стаканчик на сон грядущий в этом дурацком склепе учености, под оком орла…»
Перед глазами возникли, захватив ее целиком, картины триумфального, победного возвращения в мир на крыльях часов и компьютеров, плечом к плечу с этим человеком, возможно, разъезжая в вагонах поездов-призраков, с течением лет одолевая невзгоды. Зеленоватые, тихо гудящие экраны, кипучий консьюмеризм, а то и чудесный новый ночной клуб, и волшебство, порожденное машинерией Сэмюэла Девоншира, а мужья сметены прочь, вместе с палочками конечностей и всем остальным…
Но видения тут же померкли, и Мэри вновь оказалась в собственной шкуре. Ясное дело: особые свойства библиотеки нельзя передать или поделиться ими. И библиотека, и стоящий перед столом человек – просто такие, какие есть…
А Седрик меж тем говорил:
– …уверен, что место то самое. Если он попадется вам на глаза, позвоните, пожалуйста, мне.
Он принялся рыться в многочисленных карманах жилета.
– Он умеет хихикать и петь – конечно же, «Зеленые рукава». Точнее, не петь, а насвистывать.
Как ни пряталась карточка от хозяина, он отыскал ее и подал Мэри. Когда он наклонился к ней, ее накрыла волна аромата соленых морских брызг и сандалового дерева. Мэри закрыла глаза, чтобы не упустить ни нотки. Прикосновение пальцев Седрика к ее рукам встряхнуло, обожгло. Слова его прозвучали глухо, будто из длинного снежного туннеля:
– Нет, с местом я ошибиться не мог, но пока что… всего хорошего.
Мэри открыла глаза. Седрик Зеленые Рукава уже подходил к дверям. Мэри потянулась к красной кнопке, запиравшей замок, но рука ее дрогнула, а ужасная мысль заставила замереть. «Он знает. Знает, что я прячусь здесь. Он видел это собственными глазами». Как можно было скрыть хоть что-нибудь от этих глаз цвета корицы? Шут ушел в ночь, оставив ей лишь смятение души да тишину цвета сандалового дерева.
Мэри попыталась расслабиться – расправить плечи, разжать кулаки. «Смех и Зеленые Рукава», – подумала она, взглянув на карточку. Лицевую сторону украшала лягушка в колпаке с бубенчиками. С обратной стороны было напечатано: «Зеленые Рукава и его Волшебный Лягушонок: любой каприз по сходной цене. За подробностями звоните 777-FROG или свяжитесь с Изумительным Цирком братьев Манго. Юмор по требованию!»
«Наверное, какой-то охотник за юбками», – подумала Мэри, но, вспомнив его глаза и неизменную улыбку, почувствовала пустоту внутри.
Она почти не замечала, как разбредаются по домам последние библиофилы. Часы прилежно отбили девять и проглотили язык еще на час. Компьютеры забавлялись хулиганскими звонками в ЦРУ, теплый воздух в вентиляции хрипел, будто вечно простуженное горло. Внезапно Мэри охватило беспокойство. Тишина вновь изменилась. Теперь она стала какой-то… зеленой?
Шлеп-шлеп-шлеп! Шестым чувством Мэри уловила зеленые мазки, вплетающиеся в волосы, накрывшие лицо, как лист унесенной ветром газеты. Отплевываясь, она поднялась с кресла. Черт возьми! Что-то не так. Поправив юбку, она направилась ко входу. Вероятно, какой-то незамеченный пакостник опрокинул целый стеллаж «Лучших Домов и Садов», и жуткая тишина второго и третьего этажей хлынула вниз, на нее.
А потом раздались звуки – те самые звуки. Завороженная, Мэри замерла, ее лицо озарилось изумлением. Две сотни лет здание библиотеки служило приютом другим учреждениям – банкам, отелям, синагоге, почте, но никогда – никогда! – эти балконы и залы, стеллажи и мраморные статуи, не слышали этих звуков.
Звуки взвились к потолку, заставив часы хрюкнуть и икнуть от удивления. Свист, сложное сплетение чистых и звонких трелей, нарушил принадлежавшую Мэри тишину, распуская по ниточке укрывавший ее плащ, который она ткала столько лет. Мемориальную библиотеку Сэмюэла Девоншира заполнил мотив «Зеленых рукавов». Начавшись тихо, едва различимо, он звучал все мощнее и громче, пока Мэри не забыла обо всем, кроме этих нежных, жалобных нот. Бродяги на втором этаже замерли на полушаге, бросили танцевать карибскую мамбу, поклонились партнерам и заскользили по полу в синхронной простоте. Их тени держались рядом, разучивая па, прежде чем вновь всей компанией сбежать от хозяев. Никто не смеялся. Пары – мужчины и женщины – трепетно, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Камин потрескивал, обогащая мелодию контрапунктом.
Мэри застыла внизу, не в силах сделать ни шагу, вспоминая свои романы – и пережитые, и те, что были возможны, но ускользнули из ее неловких пальцев. Медленно, неуклюже, держа руки на весу, словно в ладонях невидимого партнера, она начала танцевать. Высокие каблуки легко заскользили по полу. Чем глубже она погружалась в музыку, тем более плавными, изящными становились ее движения.
Она заговорила с воображаемым партнером, но вскоре его образ сделался неприятным. Тогда Мэри оттолкнула его, но он придвинулся снова. Все было без толку: несмотря на все усилия, фигурки мужей обрели глубину, цвет, плоть. Теперь оба молча танцевали с ней, а она все твердила: «Простите. Простите, только пожалуйста, прошу вас…»