А Полина? Это что, вот так уйти? Она останется, будет смеяться, шутить, флиртовать с этим хлыщом? Он сдохнет, а она достанется столичному выродку? Ну, уж нет! Индуров вскочил. Вялость и безразличие пропали в мгновение ока. Нет! Ежели что, господина Белого можно и на тот свет отправить. Первым! И концы, как говорится, в воду! Война, господа! А на войне-то всякое случается.
Индуров ударом ноги распахнул дверь. Дворник с испугом вытаращился на «благородие» в надежде, что тот не примет вредоносных действий в отношении его тщедушной персоны.
— Вот что, морда, — штабс-капитан всегда знал, как обходиться с этой публикой, чтобы всё было понятно с первого слова. — Меня здесь не было! Понял? И если узнаю, что ты хоть слово обо мне кому вякнул, в первом вонючем сральнике утоплю!
— А как же… — рука дворника показала на лестницу, ведущую в ресторацию.
— Он мне про тебя и расскажет! И смотри, дед, я на ветер слов не бросаю!
Олег Владимирович прошёл в комнату для допросов. Старого китайца уже привели и посадили на привинченную к полу лавку. Белый отметил избитый вид сидельца, поморщился от запаха, который исходил от его немытого тела и одежды, и только после того, как открыл окно, спросил:
— Как тебя звать?
Китаец с трудом разжал чёрные от запёкшейся крови губы:
— Иван.
Белый уже знал от Кнутова о странности старика называть себя русским именем.
— А полностью?
— Иван Вейди.
— Давай поговорим, Иван Вейди, о том, что произошло в вашем ху-туне.
Старик приподнял голову:
— Господина знаком с Китаем?
— Немного. Давай по порядку. Начнём с конца. Зачем мальчишка хотел сбежать?
— Я не могу знать за всех.
— Знать ты за всех не можешь. Но мальчишка был не все. Твой племянник.
— Мой племянника убили твой начальника. Не знай, зачем он бегал.
— А что он крикнул, когда выпрыгнул в окно?
— Я старый. Плохо слышать.
— А кто-то зарезал околоточного. Ты и видишь плохо?
— Начальника не мои китайцы резали, — старик говорил с трудом. — Моя говорила начальника, чужой китаец убила…
— И где он — этот чужой китаец?
— Не знаю. Уехал. Плыл. Речка там…
— Да нет, старик, — Белый не выдержал, достал надушенный платок и прижал его к носу. Несмотря на открытое окно, дышать в комнате становилось невыносимо. — Не мог твой гость уплыть на ту сторону. В тот день уже не было джонок. И на пароходе он тоже не мог уехать из города. Ты говорил Кнутову, начальнику, что китаец жил у тебя двое суток. А откуда он взялся? — Старик молчал. — Что ж, раз ты молчишь, будем считать, что один из твоих соотечественников убил полицейского.
— Нет, начальника, — старик с трудом опустился на колени. — Не убивал моя китаска! Никак не убивал! Верь мне, начальника! Чужая китаска была! Совсем чужая!
— О чём он с вами говорил?
— Не знаю, — замкнулся старик. — Моя с ним не говорила.
— А Кнутов сказал, что о хунхузах. О нападении на город? Так? Боишься? Ладно. Не отвечай. Только махни головой. Да? Нет?
Китаец опустил голову, потом, видимо, пересилив себя, кивнул.
— Тот человек был всё-таки с той стороны? Мы проверили всю таможенную документацию. Никто из прибывших в город с той стороны за последнюю неделю не оставался в Благовещенске даже на одну ночь. А тут двое суток! Врёшь, старик, не с того он был берега. Наверняка, кто-то из местных.
Белый перед допросом внимательно осмотрел бумаги с показаниями свидетелей. Никто из них не показал о том, что рядом с китайцами стоял кто-то не азиатского вида. Селезнёв проверил всех китайцев, которые находились в услужении у городских купцов и чиновников, и у всех семерых оказалось стопроцентное алиби. Выходит, о приезжем старик, как и тогда, в запале, так и сейчас, сказал правду. Но что кричал мальчишка, когда выпрыгивал в окно? Вот же головная боль! Живут здесь, рядом с Китаем, а языка не знают! Хоть бы одно слово какое запомнили!
— Ладно, Иван. Меня интересует другое. Ты знаешь о том, что хунхузы сегодня обстреляли город. Одним словом, началась война. Скажи, как будут вести себя твои соплеменники, ежели хунхузы полезут на город?
— Китайца будут спать.
— Что значит «спать»? — не понял Белый.
Однако старик вместо ответа промолчал.
— Может, ты мне всё-таки скажешь, что имеешь в виду под словом «спать»?
Олег Владимирович ещё некоторое время слушал тишину и сопение старика, после чего произнёс:
— В общем так, Иван. — Белый едва сдерживал приступы дурноты, в камере стояла мерзкая духота. — У тебя есть время до утра — вспомнить, о чём говорил приезжий. И откуда он здесь. А теперь, пошёл вон! Солдат!
Конвоир приоткрыл дверь.
— Слушаю, ваше благородие.
— Отведи арестованного. И в баню его сводить! И переодеть! И чтоб до вечера…
Олег Владимирович, едва конвойный закрыл за китайцем дверь, кинулся к окну, хватая воздух словно выброшенная на берег рыба.
Игната, старшего над слугами, в зале мичуринской ресторации штабс-капитан не обнаружил. Индуров достал из портсигара папироску, прикурил, прямо в зале, что было верхом неприличия, и не торопясь вышел на улицу.
У другого входа в гостиницу, что вёл непосредственно на кухню, стояли две подводы, на которые под окрики Игната грузили какие-то корзины, кастрюли, свёртки. Штабс-капитан докурил папироску, щелчком отбросил окурок и подошёл к управляющему.
— Бог помощь. Что за переселение народов?
Игнат оторвался от амбарной книги, куда аккуратно вписывал цифры и, увидев Индурова, подобострастно осклабился:
— Ваше благородие… Это не переселение. Кирилла Игнатьевич заботу о солдатиках проявить изволили. Провиант везём в окопы. Защитникам-то нашим кушать надобно. По приказу Кириллы Игнатьевича борщик везём, хлебушко. Кашу пшенную. На масле!
— И куда везёте?
— Так известно же, ваше благородие! К дому господина губернатора, к пристани, к Арке. «Манжини» казачков обслуживать взялись. А мы вот с вашими, так сказать, сотрудничество имеем, — ввернул заковыристое словечко Игнат.
— И что, Кирилла Игнатьевич сам, лично, этим занимается?
— Отчего же? Полина Кирилловна нас ожидать будут возле Арки. Оттуда мы развозкой провианта и займёмся.
Индуров выругался, на масляной физиономии слуги тотчас проявилось искреннее удивление.
«Ну, Ланкин, ну, сволочь, не мог разбудить ночью! Сейчас бы уже был рядом с Полиной. А так наверняка определят в караул, где-нибудь в районе судоремонтных доков. Оно, конечно, можно поскандалить, мол, причислен к артиллерийскому полку, а потому должен находиться при части, да толку-то! Арефьев назначен самим губернатором, он вправе распоряжаться составом военнослужащих так, как считает необходимым. И любой скандал будет себе же во вред. А Мичурин-то, вот гусь! — штабс-капитан презрительно сплюнул в пыль. — Харчами решил солдатикам помочь! Благодетель, твою мать! Будущий тестюшка деньгами решил пошвырять на пользу государеву! Миллионы скопились, девать некуда!.. — хмель всё более давил на мозг, злость и ненависть не давали сосредоточиться. — Весёлое утречко выдалось, ничего не скажешь!»
Выйдя на Большую, Индуров остановился, чтобы немного прийти в чувство. Бог с ним, что он не будет с артиллеристами. Да, вдалеке от Полины. Но, может, после вчерашнего, это и к лучшему? Пусть девчонка подумает на досуге о нём, пусть вспомнит, скучать начнёт. Сама позовёт… Вот тогда моментом и воспользуемся. Индуров снова закурил: «Сейчас важна иная проблема. Приезжий! Теперь его из поля зрения выпускать никак нельзя. И, ежели столичный выскочка полезет куда не следует, его придётся, как учителя, утопить в Бурхановке. Интересно, тело Сухорукова уже нашли или нет? Слава богу, сообразил не у себя его приголубить, а в доме тайной полюбовницы».
Мимо, поигрывая бёдрами, проплыла довольно привлекательная дама. Индуров хмыкнул. Ох, бабы, бабы…
Да, он поступил правильно. Свезло, что самой Катьки не было дома. Но что-то с ней всё равно делать придётся. На два фронта флиртовать становилось всё труднее и труднее. Полина-то, думает, будто он только от неё с ума сходит. А вот Катька — умная бестия! Пока, слава богу, тешится мыслью, будто он только ради денег заигрывает с Мичуриной. Глупенькая, всё ещё верит, будто он за ради будущего хвостом перед купчихой крутит. Терпит, хотя и ревнует. Но скоро сообразит, что к чему. Опротивела до смерти! А ведь поначалу… Это после уже чувства к Полине всерьёз овладели штабс-капитаном. И ревность, которую он испытывал к Белому, когда Полина за ним каталась по городу, сильно жгла изнутри. Вот и ещё один повод для ликвидации жильца из двести двадцать шестого номера.
Олег Владимирович поднялся по лестнице и прошёл в помещение городской думы. Чиновники суетливо отдавали распоряжения прислуге, куда переносить мебель, какие кабинеты освобождать, а в какие, наоборот, следует всё складывать. Служащие заклеивали крестообразно стёкла бумажными лентами. Ай да Арефьев, сразу видно: у полковника боевой опыт за плечами!
Киселёва Олег Владимирович нашёл в левом крыле здания. Владимир Сергеевич только что осмотрел подвальное помещение, отдал распоряжение укрепить и переоборудовать. На немой вопрос Белого он тут же ответил:
— Устроим здесь временный лазарет. До больницы далеко, а сделать перевязку, остановить кровотечение можно будет и в местных условиях. Что у вас?
— Практически, ничего. Китаец ничего внятного не добавил. Напрасно вчера его мальчишку пристрелили!
— Теперь какая разница. Что будем решать с Китайским переулком?
— Старик сказал странно: «Китайцы будут спать».
— Вот и замечательно, — облегчённо выдохнул Владимир Сергеевич. — Ежели они на своей сходке решили спать, значит, так оно и будет.
— Не понял, — Белый вместе с Киселёвым направился к выходу. — Может, проясните, что сия фраза означает? Или тоже в китайскую молчанку кинетесь?
— Зачем нервничать? — скованно рассмеялся полицмейстер. — У китайцев есть чему поучиться. А «спать» означает, что их совет старейшин принял решение о невмешательстве в происходящие события. На нашей стороне они, естественно, и не собирались выступать. Но и хунхузов не поддержат. По крайней мере, удара в спину мы не получим.