Впрочем, Кнутов тут же забыл о второй стопке писем. Потому как третья оказалась настоящим кладом. То были документы, бланки, векселя. Среди них, видимо, случайно, затерлось одно совершенно бесценное послание от… Катьки Ивановой. Это Анисим Ильич понял, как только развернул писульку. А по-другому то, что виднелось на листе бумаги, назвать было нельзя. Корявый почерк, масса грамматических ошибок, и стиль такой, что литературному критику хоть в петлю лезь. Через минуту следователь уже мог точно сказать, что господина Индурова ждет много неприятностей в полицейском департаменте.
«Здравствуй, радость моя, — говорилось в послании. — Каждый день думаю о тебе. Точнее, о нас. О нашем будущем. Поскорее бы закончились твои обязательства перед купчихой». Анисим Ильич черкнул в записную книжку: «О какой купчихе идёт речь? Уж не о Полине ли Кирилловне Мичуриной? И что это за обязательства?».
«Мне противно думать о том, как ты с ней обчаешься. Хочу надеяться, что у вас более ничего не творится. Иначе глазки-то её вороватые я выцарапаю! Почему не пришёл вчера? Я ждала. Сегодня и завтра дома не буду. Толстуха пригрозила, ежели буду часто бегать к отцу, лишит довольствия». Кнутов приписал: «Толстуха — вдова Бубнова?»
«Так что придётся потерпеть. А ежели не можешь, то приходи к хозяевам, я тебе с чёрного хода отворю. Твоя Катенька».
Анисим Ильич свернул письмо, спрятал в карман и даже шмыгнул носом от удовольствия: вскоре привезут Индурова, вот его этим-то письмецом и прижмём…
— Самойлов, как там у вас дела? — следователь окинул комнату взглядом, едва спрятав письмо в карман.
Надзиратель уже осмотрел комод и трудился над книжной полкой. Проверял все доски на наличие пустот.
— Пока ничего, Анисим Ильич. Ищем.
— Ну, бог вам в помощь.
Другие документы из третьей стопки ничего особенного не открыли. Тогда старший следователь решил еще вернуться к письмам господина Ломакина. Однако перечитать и проанализировать текст посланий не получилось.
В дверь постучали, и в дом пред ясные очи Кнутова ворвался околоточный Гусев, в подотчётности которого находились квартал от Театральной до Чигиринской. Полицейский за собой буквально тащил сопротивляющегося отца Катьки Ивановой, старика пьянчужку, который нёс в левой руке свёрток и слабо отмахивался им от полицейского, сжимавшего его правую руку.
— Вот, Анисим Ильич.
— Что, вот? — Кнутов поднялся со стула, но приближаться не решился: от старика Иванова сильно несло перегаром.
— Жалуется, дочка пропала.
— Наконец-то, — промычал Кнутов и распахнул настежь окно. — Очухался. А то вчера двух слов связать не мог, — Анисим Ильич вдохнул свежего воздуха и сразу вспомнил про пышногрудую сударушку, соседку Ивановых. Сегодня под вечер нужно будет к ней заглянуть на огонёк. Обещал, как-никак.
— Не пропала, — следователь повысил голос, — померла твоя дочка, дед. Не жди её.
— Как померла? — Кузьма с недоумением посмотрел сначала на околоточного, потом на Кнутова. — Не может быть. Она же молоденькая! Как же так… Не может…
— Всё может, — резко оборвал пьяное бормотание Анисим Ильич. — Пить надо было меньше. Жила бы дочка. Вчера провалялся на полатях, а она в то время и сбежала.
Старик ещё некоторое время стоял. Потом ноги его подкосились, он всем телом рухнул на пол. Свёрток выпал из ослабевшей руки и, тяжело ударившись о половицы, отлетел в сторону.
— Приведи в чувство, — отдал распоряжение Гусеву Анисим Ильич. — А это что? — рука сыщика указала на лежащий возле ножки стола свёрток.
— Штиблеты, ваше благородие, — ответил околоточный, хлопая старика по щекам.
— Какие ещё штиблеты?
— Не могу знать! Только он их в участок принёс. Говорил, что в доме нашёл. А продать не решился. Больно богатая вещь, приметная.
Кнутов поднял свёрток, положил на стол, развернул. Действительно, в тряпке были летние мужские туфли модного апельсинового цвета. Анисим Ильич повертел их в руках. Набойки не сношены. Каблук целый. Носить еще и носить. А старик хоть и пьяница, а не дурак: за них, если бы решился загнать, сразу мог на нары загреметь.
Сзади раздалось лёгкое покашливание. Следователь обернулся.
— А… Самойлов. Нашли что?
— Нет, Анисим Ильич. Те ботиночки, что вы в руках держите, покойного учителя Сухорукова.
— Не может быть! — сердце Кнутова заколотилось словно молот.
— Точно, ваше благородие. Я господина учителя очень даже хорошо знал. Как-никак соседствовали, однако, на одной улице. И его я в энтой обуви частенько видел. Посмотрите. На заднике правой туфли царапина имеется. Учитель ещё сетовал по этому поводу, мол, специально ему её сделали. Шумный был, покойничек-то.
Кнутов осмотрел обувь и убедился в правдивости слов надзирателя. Анисим Ильич наклонился над стариком, тряхнул его за плечо:
— Откуда это у тебя? Говори!
— Не знаю… Не помню. Как же мне… без Катеньки-то, а?
— Давно они у тебя?
— Не… Кажись, с воскресенья. Что мне делать-то, что?
— В воскресенье у тебя кто был? — Кнутов тряс старика Иванова за грудки, но тот лишь отупело смотрел на следователя и пускал слюни.
Потом зрачки у Иванова закатились, и он захрипел бессвязно.
— У тебя учитель был? С кем? С офицером?
В ответ раздался только хрип. Кнутов брезгливо отбросил Иванова и отряхнул руки.
— Всё. Потерял сознание. Дьявол! — старший следователь в сердцах выругался, с силой ударил одной туфлёй по столу: — Гусев! Тащи в госпиталь. Скажи, я распорядился. Пусть приведут старика в чувство. Он мне ещё нужен будет.
Околоточный подхватил обмякшего Кузьму и вынес на улицу.
— А вы что? — накинулся Кнутов на Самойлова и подчинённых. — Ищем! Ищем!
Анисим Ильич бухнулся на стул, налил в стакан воды. Вот, кажется, и всё. Теперь осталось предъявить Индурову обвинение. И тем самым помочь Белому. А там, глядишь, можно говорить и о столице, ведь титулярный советник сам первым сделал намёк!
Двери в дом штабс-капитана снова распахнулись. Анисим Ильич хотел было наорать на Гусева, но в квартиру вторгся не околоточный, а помощник губернского полицмейстера Алексей Никодимович Лубнёв.
— Анисим Ильич! — визжал он по-бабьи высоким голосом. — Беда! В китайском переулке бойня! Меня к вам его превосходительство послали!
Кнутов, не отрывая глаз от Лубнева, взял в руку стакан с водой и с силой плеснул ему в лицо. Тот закашлялся и ошеломлённо уставился белёсыми глазами на Анисима Ильича. Самойлов, открыв рот, смотрел на происходящее. Такого поведения со стороны столь солидной особы, как старший следователь, ему видывать до сей поры не доводилось.
— А теперь, — Кнутов подошёл к помощнику губернского полицмейстера и лёгким движением руки стряхнул с его кителя капли. — Подробно! Спокойно! Кто кого бьёт? Снова драка?
— Нет! — нервно тряс головой Лубнёв. — Наши! Китайцев гонят к реке! Топить! — Голос помощника снова сорвался на визг. — Что теперь будет? Они же всех потопят! А околоточных нет. Говорят, прячутся, Анисим Ильич… А там детишки! А эти их палками! А те орут…
Кнутов скривился словно от зубной боли. Левой рукой ухватил зашедшегося в истерике Лубнёва словно нашкодившего кота, за шкирку, правую сжал в кулак и от души врезал полицейскому оплеуху. После чего оправил свой костюм и проговорил, конкретно ни к кому не обращаясь:
— Беда не одна приходит. Мать вашу…
Юрий Валентинович вернулся на пост вальяжной походкой уверенного в себе человека. Душа пела. Всё: главная улика надёжно спрятана. Теперь все концы в воду. Индуров усмехнулся: а поговорка-то в «яблочко».
Картина на посту за время его отсутствия не изменилась. Солдаты и полицейские укрепляли некое бестолковое сооружение, которое они называли «бастионом». Юрий Валентинович хотел уже было пройти в дом лодочника, как неожиданно почувствовал леденящий холод в груди. На первый взгляд, казалось, всё имело место, как и прежде: причал, солдаты, околоточные, брёвна, труп возле домика обходчика, накрытый простынёй… Но одной фигуры недоставало. Одной важной пешки. Холод опустился в низ живота: отсутствовал младший следователь.
Индуров нервно сжал правую руку в кулак и спрятал его в рукаве кителя, но вместо стилета, нащупал только плотный материал подбоя. Юрий Валентинович почувствовал растерянность. Он уже настолько привык ходить с холодным оружием, что теперь ему казалось, будто у него отняли некую необходимую для жизнедеятельности часть организма.
Да бог с ним, с ножом-то! После достанет его, когда всё успокоится. Но куда подевался Селезнёв? Где шляется эта любопытная скотина?.. Юрий Валентинович заставил себя собраться, принять непринужденный вид, после чего направился, как он мысленно выражался, к солдатне.
Не успел он сделать и двух шагов, как увидел выходящего из сарая, в котором были продукты, инструмент и временная гауптвахта, околоточного Свистунова, не далее как утром получившего нагоняй. Младший полицейский чин шёл не торопясь, что-то яростно пережёвывая на ходу. Последнее буквально взбесило Индурова. Юрий Валентинович быстро оправил на себе портупею и ринулся наперерез околоточному.
— С таким рвением вы выполняете мой приказ?
Тот ошарашенно уставился на неожиданно появившееся начальство.
— Так я, ваше благородие, того… В наряде… Как велели… То есть на кухню меня определили. Я, картошку, вот значит…
— Жрёшь! — закончил за околоточного фразу штабс-капитан.
— Никак нет, ваше благородие! Мы того… для пробы. А то повар-то наш, Федька, он ещё того…
Индуров снял фуражку, расстегнул верхний крючок кителя.
— Хватит болтать! — гневно отрезал штабс-капитан. — Ещё раз увижу праздношатающимся… — кулак офицера приблизился к лицу околоточного. — Смотри у меня! Кстати, а где твой защитник? Селезнёв ваш куда подевался?
— Так, ваше благородие, я думал, он вас охраняет, — Свистунов растерянно хлопал большими, густыми, прямо-таки девичьими ресницами. — Вы только в лес — он вслед за вами и того…
— Чего того? — непроизвольно переспросил Юрий Валентинович, и холод тяжёлой волной бухнул в ноги.