Олег Владимирович с изумлением смотрел на девушку:
— Вы понимаете, что произошло? — язык молодого человека с трудом выталкивал слова.
— Да, — утвердительно кивнула Полина Кирилловна. Перед Белым сидела не первая красавица города, а беззащитное обессиленное существо с дрожащими маленькими плечиками, сутулой спиной, с прижатыми к перекошенным губам руками. И со страхом в глазах — жутким, пугающим, завораживающим. — Папа покончил с собой!
— Что? Что вы сказали? — не поверил себе Белый.
— Папа не выдержал унижения и повесился, — теперь голос прозвучал более твёрдо.
— И вы думаете, кто-то поверит в эту версию?
— Да, — махнула головкой девушка. — Если вы будете это говорить один, не поверят. А если вместе со мной, обязательно поверят. Когда узнают, что я с вами была в номере.
— Вы что… — Белый с трудом подыскивал слова. — Вы хотите…
— Я не хочу, чтобы с вами произошло что-то ужасное, — Мичурина с трудом хлебнула из стакана воды. — Я всё слышала! Всё! И вчера, и сегодня!.. Господи, как он мог? Почему? Зачем? И Станислав Валерианович погиб из-за него? Так ведь?
— В целом, да, — вынужден был признать Олег Владимирович.
— А все эти женщины, эти старики, что попали под обстрел? Китайцы? Во имя чего они погибли? Что он хотел отвезти? Что ему привезли? О чём речь?
— О деньгах. Об очень больших деньгах. Простите, я не могу вам всего сказать. Не имею права, следствие ещё не закончено.
— Господи, как всё ужасно, — Полина Кирилловна всхлипнула и, уже не сдерживая себя, разрыдалась.
Белый поднял её со стула, перенёс на кровать, и сам прилёг рядом, поглаживая девушку по голове.
— Полежите, успокойтесь и поезжайте. Вам не нужно здесь оставаться.
— Нет, — твёрдо ответила Полина Кирилловна и присела, поджав под себя ноги. — Если я уеду, они докажут, что вы убили папу. Моё присутствие не позволит им это сделать. Всё-таки, я его дочь, — горько улыбнулась она.
— Но что могут подумать полицейские?
— Разве это сравнится с тем, что произошло. Пусть думают! — зло выкрикнула девушка.
Белый обнял её за плечи:
— Вам бы поспать…
— Нет, — Полина Кирилловна вся съежилась в комочек. — Не смогу. Как представлю, что папа там, висит… Не могу.
— Так вызовем слуг? Скажем, нашли…
— Нет. Они сами должны его обнаружить. Ведь я этот номер для него заказала. Обманула. Сказала, мол, папа хочет в нём с кем-то встретиться. Такое уже бывало. Никто никаких вопросов и не задавал. Предоставили, и всё…
— Он встречался с женщинами?
— Не знаю. Я никогда не спрашивала. Просто помогала. А даже если и так, какое это уже имеет значение? Папа, сколько его помню, был одинок. Обнимите меня покрепче, — просто попросила девушка. — Морозит. Похолодало, что ли.
— Нет. Это нервы. — Белый накинул на плечи Полины Кирилловны китель и снова обнял её.
Так они просидели до утра.
Анисим Ильич наклонился над телом:
— Чем его? — с трудом смог вымолвить сыщик.
— Ножом. Похоже, тем, что в руке штабс-капитана, — ответил Самойлов, вытирая руки.
Селезнёв лежал, раскинув руки, словно решил отдохнуть. Глаза безмятежно смотрели в неведомую даль. Казалось, он вот-вот моргнет. Следователь отвернулся и смахнул слезы.
— Только убил не Индуров, — продолжал надзиратель.
— То есть как? — Кнутов тщательно вытер глаза платком.
— А вот так. Индуров как держал нож? — Самойлов принялся показывать. — Будто собирается наносить удар сверху. А зачем так нож держать, ежели ты уже убил? По всему — ножичек он должон был держать так, как если бы вынимал его из тела, обыкновенно, как, предположим, мы режем хлеб. Это раз… Второе. Предположим, господин штабс-капитан упали и височком аккуратненько об верстачок. Но чего это они упали?
— Споткнулся, да упал.
— Смотрите, — Самойлов подвел следователя к трупу Индурова. — Носочки-то у сапог чистые. Лакированные! Без единой пылинки. И обо что это они так споткнулись, что на сапожках следа не осталось? — Василий Григорьевич прищурился.
— Что ж получается? Ударился об верстак, а после взял и натёр сапоги до блеска, чтобы в красе хоронили? — Кнутов сплюнул в сторону. — Кто-то третий был!
— Совершенно верно, — Самойлов удовлетворённо потёр руки.
— А ты голова, Григорьевич, — Кнутов увидел приближающегося околоточного. — Нашли что-нибудь ещё?
— Вроде, да, — начал скороговоркой запыхавшийся полицейский. — Там три хода. И куда они ведут, сколько по ним ползать, одному богу ведомо. И ещё. В одном из ходов вот что…
Околоточный полез в карман штанины и извлёк… Анисим Ильич чуть не потерял дар речи. Полицейский держал в руке гранату.
— Там внутри они все ниточками перевязаны. А во втором ходе.
— Немедленно всем! — крикнул Анисим Ильич.
И тут рвануло. Сарай вздрогнул, начал заваливаться. Балка с потолка рухнула и пришлась Кнутову по голове. Анисим Ильич без сознания рухнул на пол.
Киселёв распахнул окно, и утренний воздух ворвался в комнату.
— Скажите, Олег Владимирович, зачем вы мне это рассказали? — Владимир Сергеевич присел на край стола напротив Белого.
— Я должен был промолчать? — советник оставался спокоен и сосредоточен. — Смысл? Вы ведь обо всём догадались бы. Двери в номер оставались не заперты изнутри. Да и на пальцах покойного, наверняка, остались следы от борьбы.
— Догадался, — подтвердил полицмейстер. — Как только вошёл в номер. По щели в обоях. Только опять-таки не пойму, зачем?
Белый молчал.
— Хотели стать святым? Мол, совершил противозаконное деяние, а теперь каюсь. Может, хотели спасти честь Полины Кирилловны? Так поздно, батенька мой. Почитай весь город с утра только и долдонит, как о вас двоих. Мол, папенька в петле, а дочка в нумере. Да не стреляйте в меня глазами-то. Поздно. Что делать? Провинция: сплетни разносятся с дуновением ветра, да и прислуге рот не закроешь. Впрочем, и сама госпожа Мичурина слишком уж откровенно себя повела. Полностью встала на вашу защиту. И уж если так вышло, зачем вам топить себя?
— Не знаю, — Белый похлопал по карманам, но трубки не нашёл. В номере, что ли, забыл? — Тошно мне было смотреть вам в глаза, понимая, что вы знаете. Убедительно?
— Рахметовщина какая-то, — Киселёв взмахнул руками. — Начитались Достоевского с Чернышевскими… А жизнь — не литература, батенька мой. И каторга — не лучшее место для очищения.
— Выходит, вы бы поступили иначе?
— Да! Именно! Я бы поступил иначе. Если захотели погубить свою жизнь, бог вам судья. Вот только нужно было это делать сразу, а не морочить девчонке голову! Знаете, что вы с ней сделали? Нет, не отворачивайтесь! Она имя своё опозорила ради вас, в грязь его втоптала! — Владимир Сергеевич сжал пальцы в щепоть, тряс рукой перед глазами советника. — Здесь не столица с вольными нравами. И девочка знала, на что идёт, спасая вас. А вы… как последний безмозглый идиот, все хотите на «нет» свести!.. Вот что я вам скажу, Олег Владимирович: совести у вас нет! Совести! — палец полицмейстера запрыгал перед носом Белого. — Но я, как вы, поступать не стану. И не потому, что вы закрыли глаза на мою деятельность. А потому, что мне жаль усилий Полины Кирилловны, её чистых, светлых порывов. Словом, вы мне ничего не рассказывали, и я ничего не слышал! Точка! Кирилла Игнатьевич Мичурин повесился. Сам! Лично! А вы, господин советник, покинете город незамедлительно! Я ночью имел беседу с его высокопревосходительством. Он согласен отправить «Михаил» завтра рейсом вне расписания. Мало того, Алексей Дмитриевич лично телеграфирует в Петербург о вашем геройском поведении. Так что по прибытии в столицу ждите награды.
— Избавиться от меня желаете? — по-своему расценил последние слова полицмейстера Белый.
— Как вам будет угодно, — Киселёв присел на стул и принялся ладонью тереть больное колено. — Господи, как мы хорошо жили до вашего приезда, господин инспектор. Тихо. Мирно. Полюбовно. А теперь… Что станется в городе со смертью Мичурина, знаете?
— Предполагаю.
— Нет, Олег Владимирович, вы не можете даже предполагать. Полина Кирилловна не в состоянии управлять папенькиным хозяйством. И возраст, и… не женское дело сие. А самое главное, отсутствие опыта. Купец ей ничего о своих делах не поведывал. Сначала начнётся драка среди конкурентов. С кровью. Мордобоем. А после и наш городок, затрясёт, как в лихорадке. А всему виной ваш приезд…
«Я тебя в твоём же говне топить буду! — Белый схватился за голову. Голос покойного купца набатом бил в голове. — За глотку держать и топить! Чтобы вся твоя жизнь тебе опротивела!».
— Что с вами, Олег Владимирович? — кинулся к собеседнику полицмейстер.
— Нет. Нет. Всё в порядке, — бормотал Белый, чувствуя, что ещё немного, и он потеряет от боли сознание.
— Вам отдохнуть нужно, — посочувствовал полицмейстер. — Сколько суток на ногах?
— Не помню. Двое… Или около того.
— Эх, молодо-зелено…
Белый тряхнул головой. Боль немного отпустила.
— Где будут отпевать поручика Рыбкина?
— Что? — переспросил Киселёв. — А… В церкви Вознесения, кажется… Вы собираетесь туда ехать?
— Я должен. Мне надо.
— Тьфу, — беззлобно сплюнул Владимир Сергеевич. — Нет, завтра же отправить вас! Хоть силой. Только с глаз долой.
— И ещё. Мне бы… встретиться с генерал-губернатором.
— А вот этого никак нельзя, — замахал руками Киселёв. — По крайней мере сейчас. Вам требуется срочно привести себя в порядок. Прилечь, хоть на пару часов. Вы же не пойдёте на похороны в рваном офицерском кителе и небритый? Да при таком самочувствии?
— Мне нужно!
— Надеетесь увидеться с Анной Алексеевной? Не советую.
— Почему? — Белый вскинул усталый, удивлённый взгляд на полицмейстера.
— Не глядите так на меня. Подумайте сами. О том, что у вас в нумере ночевала Полина Кирилловна, повторю, весь город знает. Дочь губернатора в том числе. А сколько еще приврали…
— Понятно, — голос советника сел и звучал глухо, напряжённо.