— Какими судьбами, Костя?
Хетагуров смотрел на девушку, с пушистыми, коротко остриженными волосами, и не узнавал ее. Только голос показался знакомым.
— Мне нужен Иван Ильич… — растерянно сказал он.
— Заходи, заходи, Хетагурчик! — повторяла девушка.
Они прошли в комнаты.
Синеоков, увидев Коста, встал, протянул руку и сказал, обращаясь к дочери:
— Это Константин Леванович, друг мой. Ну, садитесь, садитесь… — ласково приговаривал он.
— Благодарю вас, Иван Ильич, — смущенно ответил Коста, оглядываясь.
Девушка продолжала улыбаться, глядя на него от порога комнаты. И тут он узнал ее. Леля!
— Вот не ожидал! — воскликнул Коста. — Значит, вы здесь живете?
Она очень повзрослела за те полтора года, что они не виделись, со дня похорон Тургенева. Чуть заметная складочка легла между бровей, серьезнее и глубже стали глаза.
— Конечно! — весело ответила Леля. — Ведь Иван Ильич — мой отец…
— Ничего не пойму, — развел руками Синеоков. — Вы знакомы?
Смеясь и перебивая друг друга, они рассказали Ивану Ильичу о том, как познакомились в академии, и, видя, как оба оживились, Синеоков тоже обрадовался их встрече.
— Ну, дочка, соловья баснями не кормят, — ласково сказал он. — Ты в доме хозяйка! — И, мгновенно погрустнев, добавил: — Вот уж скоро полгода, как мы осиротели…
В комнате вкусно запахло хлебом и жареным мясом. Впервые за последние тяжкие месяцы Коста вдруг почувствовал себя дома.
Далеко за полночь, когда Коста наконец поднялся, Синеоков крепко схватил его за руку.
— Не время в такой час разгуливать по питерским улицам, — сказал он. — Оставайся-ка ночевать! Моя квартира, надо полагать, надежно охраняется. Й если полиция поинтересуется, что за молодой человек пришел к нам, скажем — жених к невесте пожаловал. Задержался, заночевал. Вообще, Коста, переселяйся-ка ты к нам! Одному трудно на чужбине, будем делить хлеб-соль.
Так нашел Коста в чужом городе родной дом. Леля стала ему словно младшей сестренкой. В свободное от работы в порту время он вместе с нею ходил на базар, помогал готовить незатейливые обеды. Иногда Коста «зайцем» пробирался в академию, слушал лекции, вечерами они долго засиживались с Синеоковым, вели нескончаемые беседы. И эти разговоры — о Сен-Симоне и Чернышевском, о Фурье и Герцене — постепенно стали для Коста неотъемлемой частью его петербургской жизни.
Когда Коста читал Ивану Ильичу свои стихи, тот слушал внимательно, переспрашивал, просил повторить.
— Так, так, — говорил он негромко. — Как это там у тебя? Ну-ка, еще раз!
И Коста читал:
Жалеть бесполезно… Роптать не умею…
Прости, коль напрасно себя я сгубил, —
Прости! Но клянусь тебе смертью моею —
Свободу я больше, чем славу, любил…
Для нее не щадил я ни жизни, ни силы..
Клянусь — и теперь не жалею о том…
Но слушай, товарищ, пред дверью могилы
Тебя я, как брата, молю об одном…
— Постой, постой, — прерывал его Иван Ильич. — Насчет могилы — это тебе еще рано. У тебя вся жизнь впереди. Для борца смерть — бегство. Так что об этом не надо. А вот тут здорово: «Свободу я больше, чем славу, любил!» На стихи Якубовича похоже… Слышал о таком поэте?
— Конечно! — воскликнул Коста. — Я даже знаком с ним. Только не знаю, где он сейчас.
— Арестован, — сказал Синеоков. — В Дерпте организовал типографию, засыпались… Умнейший человек. Я читал письмо, написанное Якубовичем накануне ареста. Некоторые строчки наизусть запомнил. Послушай! «Вы спросите, отчего же теперь так мало сил? Я вам отвечу стихами Некрасова: «…Гремел, когда они родились, дикий гром, ручьями кровь лила. Эти души робкие смутились, как птицы в бурю, притаились в ожиданьи света и тепла…» Ну, так завоюем же этот «свет» и «тепло»! А для этого нужно идти рука с рукой».
Однажды Иван Ильич, как величайшую драгоценность, принес домой старые затрепанные номера герценовского «Колокола». Коста с благоговением взял их в руки. Как давно не приходилось ему видеть «Колокол»! Он рассказал Синеокову о лопатинской библиотеке, где просиживал чуть не ночи напролет.
— Герман Лопатин? — переспросил Синеоков. — Ах, знаю, знаю…
Но больше ничего не сказал, и Коста понял: не такие сейчас времена, чтобы быть откровенным даже с друзьями.
— Разные грузы перевозить приходится, — продолжал Иван Ильич и кивнул на «Колокол», который Коста бережно держал в руках. Но и тут Коста ни о чем не стал расспрашивать. Работая на пристани, он не раз замечал, что Синеоков принимает от матросов какие-то таинственные посылки. Не опасаясь Коста, Иван Ильич спрашивал: «Лично мне? Очень хорошо!» И быстро удалялся в свою каюту.
Иногда, под вечер Иван Ильич надевал сатиновую косоворотку, смазывал сапоги и уходил куда-то. Возвращался поздно, возбужденный, веселый.
— Так-то, дети мои, — прихлебывая горячий чай, говорил он. — Дело наше надо передать в руки самого народа. А для этого необходимо подготовить вполне сознательных и критически мыслящих рабочих. Русский мужик на революцию не способен, — добавлял он, понижая голос. — Пока не разовьется промышленность, не созреют кадры пролетариата, — возможны только бунты. Вот оно как, дети мои…
Последнее время Коста замечал, что Иван Ильич становится все более замкнутым, мало говорит, часто исчезает из дому, а вернувшись, с тревогой поглядывает на Лелю. Однажды, когда они остались с Коста вдвоем, Иван Ильич сказал:
— В Петербурге начались массовые аресты. Арестован чиновник министерства финансов Антоновский, секретарь съезда мировых судей Юрасов, студент Вишневский. Всех не перечислишь. Можно всего ждать. Многие товарищи перешли на нелегальное положение. Если и со мной что случится, Костя, ты Лелю не оставь. Молода еще. А дорожку тернистую выбрала, вся в батьку!
Опасения его оказались не напрасными.
Был тихий вечер. Леля и Коста сидели за столом, поджидая Ивана Ильича. Придвинув к себе свечу, Леля читала вслух статью из очередного номера «Народной воли». Домовито шумел самовар, вкусно пахли подогретые бублики.
Раздался стук, и кто-то резко дернул дверь.
Коста кинулся открывать. Увидев полицию и дворников, он отшатнулся, но тут же услышал громкий, спокойный голос Ивана Ильича:
— С гостями! С обыском!
Он подошел к Леле, которая, окаменев, продолжала сидеть за столом, вырвал из ее рук номер «Народной воли» и быстро сунул его к себе в карман.
Пока жандармы, позабыв на время об арестованном, переворачивали вверх дном все скудное имущество Синеоковых, Иван Ильич торопливо рассказывал:
— Свернул я с Бассейной на Знаменскую, прошел несколько шагов, вдруг чувствую — схватили меня: «Вы арестованы». — «Кем?» — «Мы агенты тайной полиции. Садитесь на извозчика». — Гляжу — и правда, рядом стоит извозчик. Но я решил не сразу сдаться. Вокруг нас толпа собралась. Сыщики тычут мне свои агентурные карточки. Откуда-то появился помощник частного пристава. «Они вас куда надо доставят», — говорит. Ощупали, убедились, что ничего у меня нет. Да и здесь ничего не найдут! — громко сказал Синеоков. — Зря время тратите, господа. Я — тихий человек, к политике отношения не имею.
— Прекратить разговоры! — прикрикнул на него пристав. — Вот отправим в крепость — и впрямь тихим станете.
Обыск ничего не дал, но Синеокова увели.
Леля стояла бледная среди разбросанных книг, вещей и бумаг. Перевернутая мебель валялась на полу.
Коста подошел, бережно обнял девушку за плечи. Она взглянула на него сухими от горя, синими, как у отца, глазами и тихо сказала:
— Я им этого не прощу!..
Коста не ответил. Да и что он мог сказать? Нагнувшись, он поднял с пола фотографию Лелиной матери, грубо сброшенную со стены безжалостными полицейскими руками, и повесил ее на прежнее место.
А через три дня Коста Хетагурова пригласили в участок.
Прямо из полиции он пришел к Андукапару. Черные глаза его казались тусклыми, губы подергивались.
— Что опять стряслось? — встревоженно спросил Андукапар.
Коста молчал.
— Не томи душу! Что случилось? Леван жив? Андукапар знал, как брат любит своего отца, и считал, что лишь смерть старика могла бы так потрясти Коста. Но тот покачал головой, опустился на диван и, сжав кулаками виски, со стоном выдавил из себя:
— Какая мерзость!
— Да говори, черт бы тебя побрал! — прикрикнул Андукапар и протянул ему рюмку с каплями Вольфсона. — Выпей и успокойся.
— Не помогут мне твои капли!
Андукапар присел рядом, дружески положил руку па вздрагивающие плечи брата.
— Полиция вызывала… Понимаешь, полиция!..
— А, какая беда! — улыбнулся Андукапар. — Или тебе впервой?..
— Мне приказано в течение суток покинуть Питер. Понимаешь?
Коста закрыл лицо ладонями, у него закружилась голова.
— А я давно говорил — уезжай-ка ты, брат, пока за решетку не упрятали, — спокойно сказал Андукапар. — Завтра же. И ни часом позже! Смотри, как бы за казенный счет не отправили, да еще в другую сторону. Или не знаешь, что в городе творится?
— Да что я такого сделал? — Коста недоуменно развел руками.
— А чьи эти слова?
Ты людоед! Да!.. Ты всегда
Горячей кровию питался!..
— Чьи это слова? — повторил Андукапар и сам ответил: — Твои. Не ты ли читал их в землячестве? И не твои ли писания ходят по рукам, призывая к борьбе? Ты сам плетешь себе железную решетку! Кажется, знаешь, что и Борисова на днях арестовали, и Якубович в тюрьме, — мало тебе? Тебя гонят из столицы, грозят ссылкой, а ты строишь из себя неприступную Касарскую скалу!
Коста мягко высвободился из-под руки брата, и вопросительно заглянув в его взволнованное лицо, спросил:
— Так что же дальше?
— Домой, немедленно домой!
Если бы пел я, как нарт вдохновенный,
Если б до неба мой голос взлетал,
Все бы созвал я народы вселенной,
Всем бы о горе большом рассказал.
Каста