Она взяла в руки альбом, подаренный ей Коста, раскрыла его. «А. Я. П.» Никто еще не посвящал ей стихов, и вдруг — целый альбом. Она листала его. Нет, тут были стихи не только о любви. Вот — «В бурю». В нем — тяжкая участь осетинских сирот. И «Завещание» тоже не о любви. Но все же большинство стихотворений посвящено ей, Анне.
Она читала и перечитывала их, не пропуская ни слова, ни намека, когда кто-то резко постучал в дверь.
— Ты спишь, Анна?
Узнав строгий голос брата, Анна не откликнулась. Тихонько дойдя до кровати, она нырнула под одеяло, отвернулась лицом к стене. Он постучал еще раз и, не дождавшись ответа, спустился вниз.
6
Такого горя, кажется, не знали еще стены этого дома. Петр выкрал у Анны альбом, из которого стало ясно, что дочь самого Попова влюбилась в нищего бунтаря. Но реки потекут вспять и горы сдвинутся с мест прежде, чем Хетагуров войдет зятем в их семью. Так решили родные.
Анна твердо стояла на своем: она любит Коста и больше ни за кого не пойдет. Ни за что!
Мать смотрела на ее бледные сжатые губы, на потемневшие, без блеска глаза и понимала: Анну не переспоришь.
Ее заперли в комнате и не разрешили спускаться даже в столовую, еду горничная приносила наверх.
Под страхом увольнения всей дворне было приказано никаких писем от Коста не принимать, а если он покажется возле дома, немедленно доложить хозяйке или молодому барину.
Взволнованный Петр вошел в кабинет к матери.
— Я знаю, матушка, что надо делать, — решительно заявил он. — Я найму молодчиков, и они убьют Коста.
Но Любовь Георгиевна только руками на него замахала:
— Господь с тобой! У этого проходимца много друзей, родни. Разве ты не знаешь горских обычаев? Да они убьют тебя, убьют! — Она прикладывала к глазам кружевной платок и подносила, к носу флакон с нюхательной солью. — Нет, я запрещаю…
— Успокойтесь, маменька, — проговорил Петр, почтительно касаясь губами ее руки. — Но что же тогда делать?
— Увезти ее надо! — объявила мать. — Разлучить. Разлука — верное лекарство от любви. У нас в Тифлисе родственников много, они приютят Анну. Я сама с ней поеду. Поживем там полгода, год, сколько потребуется. А ты, голубчик, позаботишься здесь о том, чтобы генерал Каханов занялся судьбой этого наглеца. На тебя и на Ахтанаго вся надежда. Ты сам знаешь, отца у вас нет, а я слаба и душой и телом. Ты теперь опора моя…
Любовь Георгиевна расчувствовалась и готова была расплакаться, но Петр сказал твердо:
— В канцелярии генерала Каханова уже занимаются делом Хетагурова. Наш друг Ахтанаго времени зря не теряет.
7
На берегу Терека, среди множества мелких камней, принесенных сюда неугомонной рекой, лежал один огромный камень. Как и когда он появился здесь, никто не помнил, но свидания обычно назначались «на Тереке, у Большого камня».
Вот там-то, на Тереке, у Большого камня, не раз встречались и Коста с Анной. Благо, место это было прямо против дома Поповых, и Анне ничего не стоило добежать туда. Еще в вечер именин, танцуя, Коста шепнул ей: «Послезавтра, утром, у Большого камня». Но мог ли он предположить, что произойдет за эти два дня?!
Коста шел к месту встречи счастливый — он понял, он твердо знал теперь, что Анна его любит. И он решил сегодня сказать все до конца и затем посылать сватов…
Он бродил возле камня, нетерпеливо ожидая — вот-вот она придет. Он представлял себе ее в мягком домашнем платье с закрытым воротником и белыми манжетами, видел туго заплетенную косу. Вот такой, простой и уютной, он мечтал бы всегда видеть ее возле себя, всегда, каждый день, каждый час.
Он снова и снова всматривался в подъезд Поповых, и вдруг увидел подкативший к самым дверям крытый экипаж. «В такой час?» — удивился Коста. На стройном гнедом коне, рядом с экипажем, легко гарцевал Ахтанаго. Вот он соскочил, бросил ямщику поводья и вошел в подъезд — уверенно, просто, как входят только в свой дом.
У Коста заколотилось сердце; «Не к добру это». С волнением он наблюдал за происходящим. Вскоре открылись парадные двери. На пороге появилась Анна — в узком темном платье, в шляпке с густой вуалью. Бросив взгляд туда, к Большому камню, она едва не рванулась к Коста — он это отчетливо видел, — но вдруг остановилась и сделала еле заметный, но строгий жест рукой, показывая, что он не должен приближаться. И ему оставалось лишь подчиниться.
Анна стояла у подъезда, опустив голову, и руки ее безжизненно и беспомощно висели.
Вслед за Анной вышли Ахтанаго, Петр и, наконец, Любовь Георгиевна. Провожающие и любопытные плотным кольцом окружили карету. Коста услышал, как щелкнула захлопнувшаяся дверца.
Больше он не видел Анну.
Вот и вещи уложены, ямщик затрубил в рожок. Карета тронулась, несколько офицеров верхом поскакал» следом. «Друзья Петра и Ахтанаго…» — подумал Коста. Прогрохотав по Чугунному мосту, карета скрылась за поворотом, все глуше и глуше становился цокот копыт, и лишь облако серой пыли, поднятое лошадьми, еще висело над дорогой, да и то недолго: утренний ветерок, налетавший из ущелий, быстро развеял его по городу.
«Увезли! — в отчаянии подумал Коста. — Неужели совсем? Почему? Что случилось? И почему она не позволила даже проститься?»
Он чувствовал себя несчастным, таким несчастным и беспомощным, каким никогда еще не был, — даже тогда, когда ему объявили приказ об исключении из академии. Тогда можно было бороться. Нужда и лишения, которые приходилось терпеть, приносили удовлетворение, укрепляли веру в свои силы, — ведь он не сдавался! А сейчас? Коста ненавидел себя. Ту, которой готов отдать все лучшее, что есть в душе, которой мечтал посвятить свой труд, вдохновение, самую жизнь, увозили у него на глазах, а он стоял, не смея двинуться с места. «Разве так поступает мужчина?» Но тут же Коста возражал себе: «А что я мог сделать? Один неосторожный шаг — и меня схватили бы, бросили в тюрьму».
Нет, ему не жаль своей жизни. Но сделать несчастной Анну — на это он не имел права…
Мутный Терек пенился и обдавал ледяными и звонкими брызгами каменистые берега. Коста ничего не видел и ничего не слышал. Одна мысль владела его существом: суждено ли им еще когда-то встретиться?
Он раскрыл записную книжку, и на листки ее быстро, одна за другой, легли горькие строки. Он писал почти без помарок:
Высокий барский дом… Подъезд с гербом старинным,
Узорчатый балкон… стеклянный мезонин…
Закрытый экипаж… ямщик с пером павлиньим
И с медною трубой кондуктор-осетин…
Густая пыль столбом… и понеслась карета…
Завод… Чугунный мост… базар… застава… степь…
Безумная!.. Постой!.. Не покидай поэта!..
Кто-то дернул Коста за рукав и он, вздрогнув, огляделся.
— Дяденька, записка тебе…
Босоногий Сенька протянул ему смятую голубую бумажку.
— От барышни. Той, что мы с тобой цветы носили. Я им нонче форель принес торговать, в доме еще все спали, она меня из окна увидела, кинула бумажку и тихонько так говорит: «Увозят меня в Тифлис, передай ему… Художнику». Я разом смекнул кому. А в бумажке еще двугривенный был. Вот он. Давай пополам, по-мужски, а? — с готовностью предложил Сенька.
Коста не слышал его. Ему хотелось поскорее развернуть записку, но руки плохо слушались. Наконец он прочел:
Бог весть, увидимся ли вновь,
Увы, надежды нет,
Прости и знай: твою любовь,
Последний твой завет
Д буду помнить глубоко
В далекой стороне…
Не плачу я, но не легко
С тобой расстаться мне!
Спазм сдавил его горло, и если бы не любопытные Сенькины глаза, верно, не сдержал бы слез Коста. Но человеку свойственно утешать себя: «А может, она прислала мне эти некрасовские строки, чтобы сказать, что не забудет меня?»…
8
Люди говорят: самое трудное — ждать и догонять. Догонять он не мог — приходилось ждать. И Коста ждал. Ждал днем и ночью, утром и вечером весточки от Анны.
Поэт, художник черпает утешение и поддержку только в своем труде, тяжелом и неблагодарном, но необходимом ему, как хлеб и воздух. И Коста работал. Пожалуй, со времени своего возвращения из Петербурга никогда не писал он с таким напряжением и самозабвением: днем — иконы, чтобы заработать на жизнь, а по ночам — стихи. До рассвета не гас огонь в его комнате.
Не раз вспоминал Коста, как однажды, во время бесконечных прогулок по Петербургу, Верещагин сказал ему: «Я очень хочу, друг мой, чтобы жизнь ваша сложилась счастливо, но знайте, лучшие произведения рождаются в горестные минуты».
Как прав он был! Пришло горе, и родилась «Фа-тима», первая поэма Коста. Он писал ее по-русски, и заранее знал, что ценители увидят в поэме явное влияние Пушкина и Лермонтова. Что ж, ведь они — его великие учителя. Конечно, он будет искать свой собственный голос, но это дается не сразу.
С тех пор как увезли Анну, Коста потерял сон. Вот и сегодня он ворочается на своей жесткой кровати. Проще было бы встать, попытаться работать, но голова тяжелая, мысли текут вяло, вразброд. Вот уж и рассвело, а утренней бодрости нет и в помине — как будто не ложился.
Коста медленно встал, оделся и вышел на улицу. День занимался розовый, ясный.
«Верно, и она сейчас просыпается, теплая ото сна, глядит на мир затуманенным взором и, может быть, думает обо мне»…
Готова ли она разделить тяготы его нелегкой жизни? Способна ли любить так, как Фатима любила своего Ибрагима?..
Коста вспоминал взволнованное лицо Анны, когда она слушала его рассказ о декабристах, и верил: да, ради любви она сумеет бросить и родных, и свой богатый дом…
А вот и он, знакомый, опустевший дом. Коста остановился, глядя на маленькое окно во втором этаже. Казалось, вот-вот мелькнет за стеклом быстрая фигурка, а потом распахнется рама и он услышит:
— Доброе утро, Коста Леванович…