13
- Газета! Свежая газета! «Северный Кавказ»! — услышал Коста под окном звонкий Сенькин голос. Он улыбнулся и подумал: «Славный паренек. Ишь как старается, чтоб лишнюю копейку домой принести. Маленький, а чувства ответственности — на двоих. И за что бы ни взялся — все его хвалят».
Собственно, это Коста посоветовал Сеньке торговать газетами, и парнишка очень рад — постоянный заработок. Хозяева им довольны, потому что другие мальчишки торчат на одном месте, а Сенька по всему городу носится, и выручка у него больше всех. Он и по главным улицам пробежит, и в переулки завернет, и под окнами покричит, и отставные старички, которым трудно в центр выбираться, обязательно выползут из своих нор и купят газету.
Коста подошел к окну.
— Давай газету, Сеня! Да, может, зайдешь, чайком побалуешься?
— Некогда, дяденька, спасибо! Продам газеты, тогда приду. Краски тебе потру, — сказал Сенька, протягивая Коста свежий номер.
И вот уже звонкий голос его доносится с другого конца улицы: «Газета! Свежая газета! «Северный Кавказ»! Важные новости!» И мелькают по тротуару голые Сенькины пятки.
Коста отошел от окна, сел за стол и развернул газету.
«Бродячие псы решительно сделались у нас не меньшою злобою дня, чем какой-нибудь загадочный Буланже у французов, — читал Коста. — Дело доходит просто до курьезов: так, на этих днях чей-то огромный цербер разлегся посреди бульвара и преспокойно созерцал себе гулявшую публику, которая предупредительно старалась обходить его из опасения навлечь на себя опасный гнев нежащегося на солнце животного…»
«Так, так, старая тема! Почти в каждом номере о собаках… — подумал Коста. — А что же люди?»
Он пробежал глазами последнюю страницу, и краска бросилась ему в лицо:
«Компания, желавшая повезти на парижскую выставку представителей туземного населения Терской области, не получила на это просимого разрешения. Слышно, что компанию заподозрили в чисто спекуляторских намерениях, имевших будто бы выразиться в показывании горцев по иностранным зоологическим садам…»
Он в бешенстве отбросил газету и, чтобы успокоиться, схватил кисть и подошел к мольберту.
Коста давно работал над картиной «На каменоломне». На первом плане мальчишка в рваной белой рубашке, в обмотках и мохнатой шапке, с тяжелым молотком в руках. Ему бы в горелки бегать или сидеть за книгой, а он уже должен трудиться, тяжко трудиться. Позади, за большим камнем, — второй мальчуган, совсем маленький и голопузый, в широкополой войлочной шляпе. Поднять молот он еще не может, но пришел сюда, на каменоломню, потому что с детства должен знать, что такое труд…
«В зоологических садах…» — яростно шептал Коста.
Он отошел от картины на несколько шагов, и взгляд его упал на газету, валявшуюся на полу.
«Кое-что из Владикавказа», — прочитал он и, подняв газету, вновь стал читать:
«В комнату, где выставлена картина св. Нины г. Хетагурова, входит джентльмен среднего роста, взбрасывает золотое пенсне и, высоко подняв голову, осматривает полотно.
— Скажите, — обращается он к одному из стоящих рядом, — почему этой… «Нана» дали в руки крест?
— Помилуйте, что вы! Это не «Нина», это святая Нина, — замечают ему.
Что можем в будущем мы ждать,
Когда способность не дана
Иным в картине различать
Святую Нину от «Нана»! —
поневоле скажешь подобным ценителям.
На пороге появляется дама в сопровождении кавалера в казачьем мундире.
— Талия коротка, как будто на ней старый корсет, — замечает барыня вслух, смотря на картину через лорнет.
— И улыбки нет в лице, — подхватывает кавалер…
Вкатилась в комнату тучная фигура, в длинном сюртуке нараспашку. Погладив большую, с проседью бороду, медленно села она на ближайшее стуло, опершись своими жирными пальцами на разъехавшиеся колени.
— То есть камни в этой самой картине как есть, натуральные. Теска настоящая, укладка важная… Только вот этот камень как будто туповат… — произнес он вслух.
Посетитель оказался подрядчиком по постройке домов».
Коста расхохотался. Ну чем не зверинец? Молодец, Прозрителев! Это, конечно, он разделал под орех владикавказский бомонд.
Он стал читать дальше:
«Вошли два осетина. Остановившись посреди комнаты, они как бы замерли. Глаза их широко раскрылись. Все в них выражало удивление и восторг… Долго любовались они картиной и также незаметно и тихо вышли, как пришли».
Нет, усидеть дома теперь было решительно невозможно. Хотелось поговорить с друзьями, поделиться радостью цервой похвалы. Только вот куда идти? К Цаликовым? Но отец Александр на уроках в гимназии, дочери заняты.
«Пойду-ка я в публичную библиотеку, к Варваре Григорьевне, — решил Коста. — Давно не видел ее».
14
Варвару Григорьевну он застал, как всегда, в хлопотах, озабоченную. В комнате, примыкающей к библиотеке, она принимала очередную партию книг, полученных из Тифлиса. Увидев Коста, Варвара Григорьевна обрадовалась.
— А вы мне как раз нужны, — пожимая его руку маленькой энергичной рукой, проговорила она. — Дело есть…
В белой блузке с закрытым стоячим воротником, в длинной черной юбке, она, несмотря на свои тридцать пять лет, казалась молоденькой курсисткой, — так быстры и легки были ее движения, столько огня светилось в небольших серых глазах, оттененных короткими, но пушистыми ресницами.
Две девочки в гимназических платьях помогали ей. Они смотрели на Варвару Григорьевну преданными глазами, и Коста подумал, что не даром так любят ее ученики, чувствуют, что нет у нее другой цели, как помогать людям.
— Книги из этой стопки занесите в картотеку, — быстро сказала им Варвара Григорьевна. — Я сейчас вернусь… Пойдемте, друг мой, — обратилась она к Коста.
Они вышли в маленький чахлый садик возле библиотеки и сели на низкую деревянную скамью.
— Читала, читала! — не дав Коста и слова сказать, заговорила Варвара Григорьевна. — Молодец безымянный корреспондент «Северного Кавказа»! И вас похвалил, и нашу знать на чистую воду вывел. Ценители искусства! Нет, нет, пока Россия не станет просвещенной, не восторжествовать в ней свободе! И это наше дело, дело трудовой интеллигенции, нести просвещение народу. Ваша выставка, Коста Леванович, это — событие, поверьте мне. И не только для нашего города, но и для всех горцев. Она утверждает человеческое достоинство людей, к которым привыкли относиться свысока.
Варвара Григорьевна разволновалась, раскраснелась. Коста слушал внимательно и дивился ее живости, неподдельному энтузиазму.
— Кажется, я разболталась, — спохватилась вдруг она и смутилась под его пристальным взглядом. — Ну, ладно, не взыщите. А теперь — о другом. Вы, конечно, знаете, что в Пятигорске готовится торжественное открытие памятника Лермонтову.
Коста утвердительно кивнул.
— Так вот, друг мой, мы должны там сказать народу слова правды — такие слова, чтобы это торжество не носило казенного официального характера.
Я уже советовалась и с Александром Цаликовым и с друзьями нашими — Шанаевыми. Мы решили, что вам — да, да, именно вам, — подчеркнула она, хотя Коста еще и не пытался возражать, — надо выступить на открытии памятника и от имени осетинской молодежи возложить венок…
— Что ж, это для меня большая честь, — тихо сказал Коста.
— Ну вот и хорошо! — обрадовалась Варвара Григорьевна и заговорила, понизив голос: — Я слышала о вашем горе, Коста Леванович. Но что поделаешь? Единственный целитель — время. А если говорить о лекарствах, — загадочно улыбнулась она, — то единственное лекарство от любви — другая любовь. Так что от души желаю вам поскорее ее обрести.
Она вновь протянула Коста свою маленькую горячую руку и на прощание сказала:
— Значит, счастливого пути?
— Да, да, я еду, — рассеянно отозвался Коста.
15
В Пятигорск понаехало столько гостей, что маленький южный городок напоминал огромную ярмарку. Пестрые толпы запрудили улицы. Владельцы домов и гостиниц охотно принимали постояльцев. Иные хозяева перекочевали в сараи, а то и просто ночевали под открытым небом, лишь бы урвать лишний рубль. А люди все прибывали — с юга и севера, с востока и запада.
Коста приехал накануне праздника. К его удивлению, первый, кого он увидел в вестибюле гостиницы, был журналист Прозрителев. Обрадовавшись встрече, оба долго и крепко жали друг другу руки.
— Я счастлив видеть вас. Трижды счастлив! — говорил высокий, широкоплечий Прозрителев, отбрасывая рукой со лба длинные каштановые волосы.
— Первая наша радость — это предстоящее торжество, — усмехнувшись, сказал Коста. — Вторая — наша встреча… А третья? Будет ли еще что-нибудь хорошее?
— О-о-о! Впрочем, сказать, что это «хорошее» — не могу, — ответил Прозрителев. — Очередная мерзость наших святош… Зайдемте ко мне в номер! Это и в самом деле чрезвычайно интересно!
В тесной комнате они уселись за круглый столик. Прозрителев положил перед Коста серую потрепанную папку.
— Вот оно — самое главное! — объявил он.
«Дело о погребении тела наповал убитого поручика Лермонтова», — прочитал Коста на пожелтевшей обложке и начал перелистывать аккуратно подшитые и пронумерованные страницы «Сов. секретного дела».
— Как вам удалось это найти? — не поднимая головы, пораженный, тихо спросил Коста.
— Упорство и, конечно… монетки!.. В карман архивариуса! — улыбнулся Прозрителев. — Посмотрим, как попляшет теперь этот хвастун в рясе.
— Вы про отца Эрастова?
— Конечно! И подумать только, что именно ему поручено освящать памятник! Читайте вот тут, — он открыл страницу, аккуратно заложенную бумажкой. — «Духовный отец»… Мало того, что отказался участвовать в погребении поэта… Вот его донесение- смотрите.
Коста прочел и поднял голову.
— Вот оно что! Прав отец Александр: сыщик в рясе возглавляет духовенство области.
— Какая низость! — брезгливо покачал головой Прозрителев. — Но от нас теперь зависит сделать так, чтобы подлость Эрастова стала всем известной. Мы обязаны обнародовать ее!