Под окнами захрустел снег.
— Папа, — с облегчением вздохнула Анна.
И в самом деле раздался дребезжащий звонок, торопливые шаги горничной, и вот уже отец Александр, потирая озябшие руки, вошел в гостиную.
— Ну что, дорогой, с какими вестями? — спросил Коста, поднимаясь навстречу.
Анна смотрела на отца с таким детским нетерпением, что Коста не сдержал улыбки.
Отец Александр только рукой махнул:
— Соблаговолили закрыть приют. И Каханов одобрил это!
— Но как же объяснили свое решение благочинные отцы? — возмущенно спросил Коста.
— Дорого, говорят, обходится обществу эта школа, а пользы от нее — никакой…
— «Люби ближнего, как самого себя, и знай, что кротость и послушание суть первые достоинства человека…» Так? — вскипел Коста. — Не они ли со школьной скамьи вдалбливали нам в голову это «люби ближнего»? «Возьмемся за руки, пойдем и погибнем, но будущим поколениям приготовим светлую и легкую жизнь…» Не тому ли нас учили? А на деле что? Какая низость! Что же делать теперь девушкам, которых безжалостно выбросили из школы?.. И что будут делать те, кто только еще подрастает? Нет, я не стану молчать! Я подниму протест против крестового похода на школы. Я уже и материал подобрал. Вот он! Я принес тебе показать.
Коста протянул Цаликову папку:
— Читай, вот здесь.
— «Обращаясь к внутреннему состоянию школы, — прочел Цаликов в одном из отчетов комиссии, — нельзя не признать, что развитие и успехи детей делают эту школу вполне соответствующей ее назначению…» — Что ж, это донесение — козырь в нашей игре, — оторвавшись от бумаг, заметил он.
— «Владикавказская осетинская девическая школа велась и ведется образцово, — продолжал читать отец Александр. — Его императорское высочество великий князь Михаил Николаевич лично соизволил благодарить всех служащих школы за хорошую постановку обучения и воспитания». Это я прекрасно помню. Благодарность при мне писалась, — подтвердил он. — А сегодня комиссия записала совсем иное: девочки из низшего сословия обладают грубыми манерами, дурными привычками и деморализуют школу.
— Как, как? — переспросил Коста.
— Деморализуют, — повторил Цаликов и, рассердившись, добавил: — Клевета, бессовестная клевета!
— А как это понять — «деморализуют»? Что именно имеется в виду?
— Что бы ни имелось, — покачал головой Цаликов, — а Каханову это слово очень понравилось. Он даже повеселел и ус подкрутил.
— Да, к сожалению, это не ново, — вздохнул Коста. — Школы, просвещение малых народов — все это для Кахановых деморализация, разврат… Ну, посмотрим, чья возьмет!
— Они сильны, Коста, не связывайся, — посоветовал Цаликов.
— «Не связывайся»? Значит, пусть нас возвращают к дикости, к средневековью, а мы будем молчать? Ну нет!
— Кроме неприятностей, ничего не добьемся! — еще решительнее возразил Цаликов. — Да и кто мы? Думаешь, много таких, как ты?
— Не много, но есть… Нас, во-первых, поддержит интеллигенция. Я уже говорил кое с кем… А там и земляки поднимут голос… Надо выступить с протестом, и как можно скорее.
— Смотри, друг мой, смотри, — предостерегающе сказал Цаликов. — Начальство еще помнит твою речь в Пятигорске, да и вообще отец Эрастов и полковник Хоранов — не лучшие твои друзья. Поверь, я тебе только добра желаю.
7
Окончились рождественские каникулы, и воспитанницы женской школы возвращались во Владикавказ. Приехала из Нара и Замират. Ее привез Борис, бережно закутав сестренку в свою старенькую бурку. По дороге, в Алагире, встретились они с Муратом, старым приятелем Бориса, который тоже направлялся во Владикавказ по каким-то своим делам, и остаток пути проделали вместе. День выдался морозный, солнечный, лошадь бежала быстро, резво помахивая хвостом. Они весело болтали, смеялись чему-то, и Борис не раз замечал, какими глазами поглядывает Мурат на его сестру. А она и впрямь была сегодня хороша — разрумянившаяся на морозе, с распушившимися волосами на лбу, оживленная.
Незаметно добрались до Владикавказа. Вот и улица, где находится здание школы. Но что это? Из конца в конец она запружена горскими арбами, на которых родители привезли учениц, а на запертых дверях школы висит объявление: «Приют закрыт».
По мостовой возле школы важно расхаживали городовые в теплых шубах, с шашками на поясах. Однако морозный ветер и их пробирал до костей, тогда, позабыв о своем «высоком положении», они смешно приплясывали на месте, стуча по мерзлой земле коваными сапогами.
Девочки, воспитанницы приюта, продрогшие в пути, жалобно просили:
— Ну откройте двери, дайте хоть погреться!
— Приют закрыт! Не имеем права!
— Как закрыт? Сегодня начало занятий!
— Совсем закрыт! Разойдитесь!
Но никто и не думал расходиться. Все подъезжали
и подъезжали арбы. Горцы разжигали на улицеМжщ ко-стры, чтобы согреть продрогших детей. -
Темнело. Мороз усилился.
К людям, столпившимся возле арб, подошла группа осетин. Один из них — высокий, худощавый, в черном пальто и каракулевой шапке — влез на арбу и поднял руку.
— Земляки! — громко сказал он. — Нас постигло несчастье. По распоряжению Терской администрации и экзархата Грузии женский приют закрыт. Зря мерзнете. Но надо действовать. Помните — никто не имел права в середине учебного года закрывать школу.
И высокий человек, спрыгнув с арбы, исчез в толпе.
— Как закрыли?!
— Неужели закрыли? — раздались возмущенные выкрики.
— Это произвол!
— Мы за обучение детей деньги вперед заплатили!
Возбуждение толпы росло. Замират, сбросив потрепанную бурку Бориса, рванулась было вперед, но остановилась.
«Здесь так много мужчин, — мелькнула мысль, — не пристало девушке при них голос поднимать…»
Но, заметив обращенный к ней восхищенный взгляд Мурата, вдруг решительно вскочила на арбу и, обведя глазами толпу, крикнула срывающимся отчаянным голосом:
— Отцы! Братья! Откройте! Сами откройте!
— Верно! — подхватил Мурат и в ту же минуту сорвал с дверей доску с надписью «Приют закрыт».
— Молодец, Мурат! — услышала Замират голос Бориса. Он усердно работал локтями, пробираясь к дверям. Но тут его схватил городовой; — Я тебе, бунтарь, голову оторву!
— Наших бьют! — закричали в толпе, и люди ринулись вперед.
Грохнула сорванная с петель дверь, раздался звон стекла, пронзительно засвистели городовые.
— Разойдись! Ра-а-зо-о-йдись! — неслось над гудящей толпой.
Из-за угла выскочили конные городовые. Они избивали людей нагайками, хлестали лошадей, запряженных в арбы. Кони испуганно ржали, загремели колеса, заметались люди.
Резкий удар по голове свалил Замират с арбы…
Когда она пришла в себя, было уже совсем темно. Сильно болела голова. Ее вели под руки, рядом с ней и впереди молча шли какие-то люди, доносились грубые окрики.
— А ну, быстрее, чего растянулись?
«Куда меня ведут?» — подумала Замират и еле слышно спросила:
— Кто вы?
— Иди, иди, не бойся! — услышала она и с трудом узнала голос Бориса. — Это мы. Я и Мурат.
— А куда мы идем? К Коста? Да?
— Да, да, сестричка!
Замират оглянулась и увидела вереницу людей, конвоируемых городовыми. Впереди показался мост.
— Быстрей, быстрей, не растягивайся!
— А почему городовые? — растерянно спросила Замират. — Куда нас гонят?
— Не бойся; сестричка! — успокаивал Борис. — Дальше тюрьмы не уведут…
Замират всхлипнула. Она поняла, что их и вправду ведут в тюрьму как зачинщиков бунта. «Стыд, ой какой стыд!»- подумала она, чувствуя, как яркая краска заливает ее лицо..
Арестованные вступили на деревянный мост. Неожиданно впереди промелькнули какие-то темные фигуры, и вдруг один из городовых полетел через перила в реку. Раздался громкий голос:
— В Терек их, в Терек!..
Борис и Мурат, оставив Замират, бросились на подмогу.
8
Время близилось к полуночи, когда Коста закончил писать протест против закрытия женской осетинской школы.
— Вот, — сказал он, протягивая письмо Александру Цаликову, который уже несколько часов сидел у него, дожидаясь, пока документ будет готов. — Подпишемся первыми.
Отец Александр взял бумагу и стал медленно читать, покачивая головой:
— «Во все время своего существования школа пользовалась необыкновенной любовью и доверием осетин. В семидесятых и в начале восьмидесятых годов популярность ее достигла таких размеров, каких нельзя было предполагать при ее основании. Она не могла вместить всех желающих поступить в нее… Она нам дала неутомимых тружениц для наших сельских школ. Школа эта становилась насущной потребностью всего народа…
5 января приехавшая из Тифлиса комиссия без объяснения причин и мотивов сорвала вывеску… Осетинской женской школы. Нет сил и уменья передать всю глубину горя, причиненного целому народу этим неожиданным распоряжением. Нет слов и красок, чтобы передать раздирающие душу сцены у подъезда бывшей… Осетинской школы».
— Надо бы смягчить немного. Очень уж резко написано, — сказал Цаликов. — Побоятся газеты такое печатать.
— Смягчить тот кошмар, который мы имели удовольствие пережить сегодня? — Коста удивленно приподнял брови. — Ни в коем случае! Добьемся, чтобы напечатали. В Петербург пошлем…
— Ну, знаешь ли, дружище! Мне моя голова еще пригодится, — возразил Цаликов.
— Да что тебя так смущает?
— Вот, например, вопрос: «По какому праву?..» Права начальства, как известно, неограниченны.
— Читай-ка дальше!
— «Школа эта, — прочел вслух Цаликов, — насаждала в отдаленных уголках горной Осетии неувядаемые зародыши просвещения… Во все времена своего существования школа пользовалась необыкновенной любовью и доверием осетин… Трудно себе представить глубину горя, причиненного осетинам этим событием…»
От волнения Цаликов не мог больше читать, отложил бумагу и, ни слова не говоря, четким размашистым почерком подписал бумагу.