— Ей не дает покоя молодой офицер осетинского конного полка.
— Дзамболат Дзахсоров? — спросил Коста.
— Да.
Коста вскочил с кресла и зашагал по комнате.
— А она?
Варвара Григорьевна пожала плечами.
— Не знаю, но кажется, влюблена…
На лестнице раздался громкий топот. В дверь грубо и настойчиво стучали.
— Полиция! Откройте немедленно!
Коста понял — это за ним. Все-таки выследили!..
В комнату вошли два вооруженных полицейских. Один из них — высокий, худощавый, с закрученными вверх усами — окинул Коста пристальным взглядом.
— А мы с вами, кажется, встречались? Или не помните, господин Хетагуров?
— Как не помнить! — усмехнулся Коста. — Вы провожали меня в Карачаевские горы… Что вам угодно теперь? Зачем беспокоить людей в поздний час?
— Вас встречаем, голубчик! — осклабился усатый. — Уж простите, на станции разминулись. Просим следовать за нами. Приказано доставить в управление. Служба-с!
20
Светало. Три вооруженных жандарма вели Коста в тюрьму. И как нарочно, по той самой улице, где он впервые встретился с генералом Кахановым, — в день именин, когда он, Коста, танцевал с Анной Поповой;
Вот он, «высокий барский дом» и «подъезд с гербом старинным». Вот и Чугунный мост, по которому весенним утром прогрохотала карета, увозя его счастье. Как давно это было! Тогда ему казалось, что не может быть горя сильнее. И только сейчас, похоронив отца, узнал он, что есть беда страшнее, непоправимее: смерть родного человека.
Он старался скрыть от отца, что выслан из Владикавказа, — щадил старика. Но, видно, недобрые языки проболтались. И отец призвал его к ответу.
— За что тебя, лаппу, так сурово покарали? — строго спрашивал он сына в их последнюю встречу. — Ты против света пошел, лаппу?
— Нет, нет, Леуа! — отвечал Коста. — Не против света, а против тьмы! На весь Кавказ одна была школа для наших девушек — и ту прикрыли… Вот против чего я пошел.
— Нет, лаппу, нет, — недоверчиво качал головой отец. — Ты, говорят, песни недозволенные сочиняешь! Остепенись, горе ты мое! Без мира с начальством в наш век не проживешь…
И вот умер старый Леван. И некому больше бранить Коста, наставлять на путь истины. Одиноко на земле. Сестра Ольга? Но она совсем чужая — такой уж воспитала девочку Кизьмида. «Отец, отец! Прости меня»… — с горечью думал Коста, идя на рассвете до морозной улице.
Он вспоминал сейчас все. И как, сидя у отца на коленях, играл его медалями, и как ждал его приездов в Нар, и как слушал его рассказы о деде Елизбаре. Однажды Елизбар показал сыну расписанную серебряную чашу, которую извлек из надежного тайника.
— Лаппу, — сказал он, — ты знаешь, что это такое? И откуда эта чаша у нашего рода?
— Я слышал, что чаша эта переходит от поколения к поколению, от отца к старшему сыну, — ответил Леван.
— Так вот, слушай… Когда-то давно персидский шах пошел войной на наших соседей-грузин. И мой прадед Гоци, правнук Хетага, победил в единоборстве персидского великана. Тогда царь Грузии пожаловал Гоци вот эту чашу и возвел нашу фамилию в число почетных и знатных…
— Запомню, отец, — ответил Леван.
— Да, да, лаппу, пойдешь служить — не забывай об этом, — наказывал старый Елизбар. — Будь же и ты достойным сыном своих предков, лаппу!..
Правда, закон не признал нарских жителей дворянами. Но Леван Елизбарович помнил о воинской доблести предков и сам с честью нес службу в армии. Он участвовал во многих походах и войнах, за храбрость и отвагу получил немало наград. На шестом году службы в кавалерии малограмотный горец был произведен в прапорщики. На груди его засияли медали: серебряная — за усмирение Венгрии и Трансильвании в 1849 году, бронзовая, на георгиевской ленте, — в память войны 1853–1856 годов и еще серебряная — за участие в войне с Шамилем, где Леван был командиром осетинской сотни кавалеристов. Эта война особенно памятна ему. «В деле при взятии аула Ауха ранен в обе ноги и пользовался от ран дома…» — так было записано в послужном списке Левана. Это было в конце 1858 года. А через год любимая жена Мария подарила ему сына…
…Коста поднял голову и взглянул на горы, еще скрытые густым туманом. Какая тишина, на улицах — ни души, словно вымер город. Только стук кованых сапог по мерзлой земле гулко отдается в воздухе.
Коста замедлил шаги. Куда торопиться?
— Пошевеливайся! — рявкнул жандарм.
Коста невольно усмехнулся. Вот и свиделся с друзьями.
В полиции ему недвусмысленно приказали: забыть дорогу во Владикавказ. Что ж, видно, так и суждено ему скитаться по горам, как дикому горному джук-туру[16]. Он вспомнил и мысленно повторил Про себя недавно написанные стихи:
Бестрепетно, гордо стоит на утесе
Джук-тур круторогий в застывших снегах,
И, весь индивея в трескучем морозе,
Как жемчуг, горит он в багровых лучах.
Любовь и печаль. Почему для Коста любовь всегда связана с печалью? Вот и сейчас: почему молчит Анна Цаликова? Неужели не понимает его чувства к ней? Или действительно этот блестящий, лощеный офицер покорил ее сердце?..
— Прибыли! — раздался грубый окрик полицейского, и перед ними с грохотом раскрылись тяжелые двери тюрьмы.
Хетагурова ввели в приемную, где помощник смотрителя, внимательно проглядев его бумаги, отдал приказ раздеть арестованного и обыскать.
Обыскивали тщательно. Отняли даже огрызок карандаша; припрятанный в черкеске. Отобрали записную книжку, срезали с пояса серебряные украшения, спороли пуговицы.
В длинном тюремном коридоре было очень темно, но когда захлопнулась дверь в камеру и ржаво скрежетнул ключ, Коста показалось, что его столкнули в могилу. От духоты и черноты закружилась голова. На ощупь отыскал он свободное место на нарах и, повалившись, забылся тяжелым сном…
— Подъем!
Коста вскочил, ничего не понимая. Двухэтажные нары были сплошь забиты людьми. Они разглядывали растерявшегося «новичка» — одни с сочувствием, другие с насмешкой. Вдруг сверху спрыгнули два человека и бросились к Коста с объятиями.
- На поверку ста-а-но-вись! — скомандовал рыжий надзиратель.
Растолкав заключенных, он схватил за шиворот горцев, обнимавших Коста, пытаясь растащить их в разные стороны.
— Задушишь людей! — предостерегающе воскликнул Коста.
— А ты кто такой? — процедил надзиратель и, сжав кулаки, замахнулся. Но кто-то точным ударом головы в челюсть свалил его на пол.
На крик надзирателя в камеру ворвались тюремщики.
— Разойдись! Стрелять буду! — истошно орал смотритель. Но заключенные, словно ничего не слыша, продолжали избивать надзирателя.
Раздался выстрел. С потолка посыпалась штукатурка. Заключенные расступились. Избитого унесли из камеры.
Только теперь узнал Коста своих земляков — Мурата и Бориса.
— Как вы сюда попали? За что?
— Меня посадили за тех полицейских, которых я с моста в Терек побросал… — сказал Мурат. — Помните историю с женским приютом?
— Как не помнить!.
— А еще старшина донес начальству, будто я был зачинщиком бунта в Алагире и пел «Додой»,
— Судили тебя?
— Второй год держат в тюрьме и доказать ничего не могут… Настоящего-то зачинщика никто не выдал. Ну и я, конечно, тоже.
Коста похлопал Мурата по плечу.
— А Замират не забыл?
— Как забудешь? — вздохнул Мурат. — И она меня не забывает: передачи носит…
Коста повернулся к Борису.
— Ну, брат, а твои дела как? Когда суд?
— Кто его знает! — Борис тяжело вздохнул. — Здесь множество по делу убитого князя Мачабелова сидит. Кое-кто уже отдал богу душу!..
Коста знал эту историю. Тяжба между горцами Зругского ущелья и князьями Мачабеловыми тянулась десятки лет и наконец привела к тому, что один из князей, приехав в ущелье уточнять границы своих владений, исчез. А спустя некоторое время труп его был найден в горах. Однако найти убийц не могли, и тогда власти решили провести экзекуцию всего мужского населения ущелья. Горцы ответили бунтом. Не в силах выловить подстрекателей, начальство стало арестовывать и отправлять в тюрьму каждого десятого мужчину. В их число попал и Борис.
Раздался звон ключей, дверь открылась, и в камеру снова вошел тюремный смотритель.
— Хацаев и Дзапаров — на выход!
— С вещами? — спросил кто-то. Неужели эти счастливцы покидают тюрьму?
— Вещи оставить! — Смотритель отыскал глазами Коста и добавил: — Хетагуров — тоже на выход!
В камере воцарилось глухое молчание. Сам Коста Хетагуров среди них в тюрьме!
— Эх, Коста, друг ты наш! — вздохнул кто-то. — И всегда-то ты с нами!..
И уже выходя из камеры, Коста услышал чей-то чистый и высокий голос:
Цепью железной нам тело сковали,
Мертвым покоя в земле по дают…
Везде для всех я песнь свою слагаю,
Везде разврат открыто я корю
И грудью грудь насилия встречаю,
И смело всем о правде говорю…
Коста
Часть четвертая
1
Целую неделю просидел Коста во Владикавказской тюрьме. Наконец его выпустили, лишили паспорта, а взамен выдали проходное свидетельство. И тут же объявили новый приказ генерала Каханова: «запретить Хетагурову Коста Левановичу проживание в городе Владикавказе и Владикавказском округе». А ведь во Владикавказский округ входит вся Осетия… С него взяли подписку, что он обязуется подчиниться этому приказанию.
Бывают в жизни каждого человека такие периоды, когда беды словно ополчаются против него и не дают, как говорится, ни отдыха, ни срока. Удары сыпались на Коста один за другим — смерть отца, новая высылка за пределы родного края, и вот теперь — отказ Анны.
Коста не представлял себе, что умная, смелая Анна Цаликова, выросшая в трудовой, либеральной семье, побоится соединить с ним свою судьбу. И хотя Варвара Григорьевна не советовала ему делать это, Коста все же послал Александру Цаликову письмо, в котором просил руки его младшей дочери: