Квартиру он снял на окраине, за Мойкой, где кончались низкие глинобитные домики ставропольской бедноты и начинался архиерейский лес. Дом стоял в зеленом саду, чистенький, выбеленный и аккуратно покрытый камышом. Здесь было тихо. Лес близко, воздух свежий. Маленькая комната с единственным окном и полутемной прихожей напоминали Коста его студенческое житье в Петербурге, и хоть нелегкой была эта жизнь, но таково свойство воспоминаний — думать о ней было приятно. Какой он тогда был молодой!..
…Солнце выкатилось из-за угла дома, и косые лучи его брызнули в комнату. И то ли от этих разбегающихся лучей, то ли от желтых цветов с коричневыми бархатными серединками тоска чуть отступила, и даже комната уже не казалась столь заброшенной и бедняцкой.
Он вскрыл следующее письмо, о котором чуть было не забыл, потрясенный известием о близком замужестве Анны.
«Дорогой отец, дяденька Коста!
Я об тебе истосковался. Я очень хочу свидеться. Я живу у Варвары Григорьевны. Она добрая. Я учусь грамоте. Приезжай к нам, а то я сбегу и к тебе приеду… Отпиши, как здоров.
Твой навсегда Семен».
Крупный корявый детский почерк.
Коста был глубоко растроган. «Твой Семен», — повторил он шепотом. Это Сенька-то Семеном стал! Славный паренек. Как-то сложится его жизнь? Варвара Григорьевна писала, что пристроила мальчика в железнодорожные мастерские, что живет он у нее и ходит в воскресную школу. И вот первое письмо, написанное Сенькиной рукой.
Тоска по родному городу, по друзьям нахлынула с новой силой.
— Коста Леванович, вам пакет из редакции и записка от господина Евсеева, — послышался под окном медлительный бас.
Выглянув, Коста увидел долговязого Василия, исполнявшего в редакции обязанности и курьера, и швейцара, и полотера.
С полным сознанием важности своей миссии Василий протянул Коста грубый серый редакционный конверт.
— Господин Евсеев приболеть изволили, — он выразительно поглядел на Коста, и тот понял: загулял. — Так что в редакции начальства нет, я пойду. Или ответа дождаться?
— Иди, иди, раз начальства нет, — улыбаясь, сказал Коста, — я к сдаче номера подойду.
С достоинством повернувшись, Василий скользящей походкой полотера направился к калитке.
Коста разорвал конверт. Там лежал свежий оттиск «Северного Кавказа». Номер должен был выйти завтра утром. Два подвала заняты продолжением поэмы Коста «Кому живется весело». Весь текст испещрен вопросительными и восклицательными знаками, а отдельные строчки жирно подчеркнуты синим карандашом. В верхнем левом углу, где вице-губернатор обычно ставил свое разрешение, было написано четкими, почти печатными буквами:
«Сей номер не может быть дозволен. См. непристойное сочинение «Кому живется весело»».
А к номеру приложена записка Евсеева:
«Константин Леванович, дорогой! Надо получить разрешение на выпуск газеты в свет. Умоляю, идите к губернатору! Просите, умоляйте, но разрешение должно быть получено…
Остаюсь с неизменным почтением и нр. и пр.
Ваш Евсеев».
«Как это у Лескова сказано? — усмехнулся про себя Коста. — Кто ждет радости, тот дождется только гадости. Так, кажется? Что ж, придется идти на свидание с губернатором!»
Впрочем, ничего хорошего от этой встречи он не ждал.
8
Высокий и тучный Никифораки с трудом поднялся из-за стола и протянул Хетагурову крупную холеную руку с толстым обручальным кольцом на безымянном пальце.
— Я пришел к вам как секретарь редакции газеты «Северный Кавказ», — негромко сказал Коста и положил на стол номер газеты, испещренный пометками вице-губернатора.
— Свежая газета? — подчеркнуто вежливо проговорил Никифораки. — Благодарствую. Газета ваша острая, я не без интереса читаю в ней некоторые статьи.
— Ваше превосходительство, газета наша, как все газеты. Стараемся выполнять обязательства перед читателями. А вот нынче приходится обманывать.
— Нехорошо, нехорошо…
— Я тоже так думаю. А что прикажете делать? Обещали читателям продолжение моей поэмы «Кому живется весело», а вот, поглядите…
— Господин Хетагуров, — прервал его губернатор, — не забывайте — вы ссыльный!
— И хотел бы забыть, ваше превосходительство, да напоминают все время, — дерзко ответил Коста.
— Вы слишком много позволяете себе! — Никифораки повысил голос. — Кто разрешил вам, политическому ссыльному, читать лекции о французских философах и революционерах?
— Но разве просвещать народ запрещено законом? — спросил Коста.
— Во-первых, у вас нет учительского диплома, так? — язвительно заметил Никифораки. — И вообще я поражаюсь вашей энергии, господин Хетагуров! Вы вездесущи! И когда вы все успеваете? — Никифораки постучал карандашом по столу. — Благодарите бога, что я до сих пор не попросил начальство отправить вас в места более прохладные, чтобы остудить ваш пыл.
— Благодарить надо не бога, как я понимаю, а вас, ваше превосходительство! — с чуть заметной насмешкой проговорил Коста.
— То-то! — усмехнулся губернатор, поднимаясь из-за стола. — А это… Это ваше «Кому живется весело» — забудьте! Петербург уже обратил внимание… Вам известно?
9
Жара навалилась на город. Крымшамхалов дышал с трудом. После хрустального карачаевского воздуха, в котором всегда словно присутствует незримая льдинка, ставропольская жара казалась липкой и плотной. Но Ислам, превозмогая удушье, ходил и ходил мимо губернаторского дома, с тревогой и нетерпением поглядывая на тяжелые двери.
Всего несколько часов назад он приехал сюда и, заняв номер в грязной гостинице, немедленно кинулся разыскивать Коста. Они не видались со дня переезда Хетагурова в Ставрополь, а вчера Крымшамхалов услышал тревожную весть и немедленно кинулся в город, чтобы узнать о судьбе друга. Впрочем, слухи, кажется, оказались преувеличенными.
Разыскивая Коста, Ислам уже побывал и у Василия Ивановича, и на новой квартире Коста, и в редакции «Северного Кавказа».
Там-то ему и сказали, что Коста находится у губернатора.
Крымшамхалов поспешил туда и долго ходил по горячим плитам тротуара, отирая пот, градом катившийся по его бледному лицу. Наконец дверь раскрылась и Коста торопливым шагом вышел на улицу.
Крымшамхалов бросился к нему.
— Ты на свободе? Слава аллаху! Но что случилось?
Они крепко обнялись.
— Если ссылка — свобода, то я на свободе, — грустно усмехнувшись, ответил Коста. — Каким ветром занесло тебя сюда в этакую жару? И почему ты такой бледный? Болен?
— Ветер тревоги пригнал меня. Я счастлив, что вижу тебя…
— Какой тревоги? — пошутил Коста. — Уж не закипела ли вода в Кубани, не сгорели ли леса Карачая?
— Нет, друг. И воды прохладны, и леса тенисты, только вот люди злы. Заехал я позавчера к нашему атаману Браткову. У него, видите ли, жена и дочь поэзией увлекаются, живого поэта поглядеть пожелали. Много месяцев не давали они мне покоя — приезжай. Я долго отнекивался, но это стало уже неприлично. Позавчера поехал. Приняли меня поначалу ласково, а когда о поэзии заговорили, я, конечно, твое имя помянул. Как же иначе? И вдруг атамана передернуло, и он с такой ненавистью поглядел на меня, что я похолодел. В общем надо было уходить, что я быстренько и сделал. По дороге завернул к приятелю своему, офицеру Головину. Рассказал ему об атаманском гневе, а он вместо ответа положил передо мной номера «Северного Кавказа», где твоя поэма напечатана… Тут я все понял. Ведь теперь атамана Браткова никто иначе и называть не станет, как Зуботычев. В общем, молодец ты, Коста! Уроки Некрасова пошли тебе впрок. Помнишь, как Андукапар рассердился, когда ты на вечере, в землячестве читал «Поэта и гражданина»? Интересно, что бы он сказал сейчас?
Коста усмехнулся.
— Давно я Андукапара не видел. Правда, письмо как-то получил. Сообщает, что жалобу мою на высочайшее имя Сенат еще не рассматривал и неизвестно, когда начальство соблаговолит заняться моим делом…
— Ну, друг, я думаю, что сейчас-то займется! Только вот какой будет исход?
Крымшамхалов вздохнул и задумался.
Они пересекли улицу и пошли бульваром. В прохладной тени от диких раскидистых каштанов дышалось немного легче. Друзья сели на скамью.
— Это ты так пугаешь меня? — помолчав, с улыбкой спросил Коста.
— Не пугаю, нет! Я сам боюсь за тебя. Ты что ж думаешь, Каханов не узнает себя в Сеньке Людоедове:
Изломанная талия
Семена Людоедова.
Его задорный нос,
Папаха заостренная,
Уста полуоткрытые
И, как у мопса старого,
Стеклянные глаза,
Аршинный рост, надменный тон… — прочел по памяти Крымшамхалов. — Это, дорогой мой, теперь полетит по всему Кавказу. Сам знаешь, Каханова в народе не очень-то жалуют, рады будут твоими словами над ним потешиться…
— Ох, Ислам, все-то вы обо мне заботитесь! Не скрою, меня трогает эта забота, но поймите, наконец, что я не могу жить иначе! Если бы я стал другим, то ни строчки бы уже не написал, потому что, презирая самого себя, человек не может и не должен творить.
— Понимаю, друг! И все же, когда мне вчера Головин сказал, что ты уже арестован и сослан на каторгу, я подумал: а имеешь ли ты право так пренебрегать своим талантом? Ведь принадлежит он не только тебе, но и твоему народу. У осетин нет другого такого поэта.
— Ладно уж тебе, — смутился Коста. — Но если народу нужен поэт, то поэта без народа и вовсе не существует. У меня, кроме моего народа, никого нет.
10
…Был полдень. Раскаленное солнце висело высоко в прозрачном, без единого облачка, небе. Удушливо пахло гнилой рыбой. Казалось, и улицы рыбачьего поселка, и пристань — все вымощено рыбьими отбросами. У берега, на мелководье, сонно покачивались лодки и баркасы. Пропитанные смолой, они взблескивали на солнце, словно вспыхивали черным пламенем, далеко отбрасывая тусклые блики на тихую, уходящую за горизонт морскую гладь.