Под окнами кто-то прошел, и Коста быстро спросил, чтобы перевести разговор в иное русло:
— А Леля как?
— Недавно через надежного человека письмо от нее получил. Она в Питере побывала, пишет, что именно там наши главные силы зреют. Да и Кавказ тоже просыпается. Бакинские промыслы зашевелились — могучая сила! В Тифлисе железнодорожники объединяются…
— А я вот сижу здесь, на жандармском приколе. Каждый день в полицию, как на службу, являюсь, — с горечью сказал Коста. — И это в такое горячее время!
— Ты, Костя, не волнуйся. Ты свое дело все равно делаешь. А ссылка — дело временное. Твои стихи да песни, статьи да очерки еще как работают, — города нет на Кавказе, где бы их не знали. В рабочих кружках изучаем. А «Неурядицы Северного Кавказа» такого в Питере наделали!.. Э, да ты и сам все это знаешь…
Смущенный его словами, Коста снова спросил:
— А она где, Леля твоя?
— Леля, брат, не моя уже… Мамашей стала. Внук у меня народился. Илюшка. По деду, значит, нарекли. Они с мужем в Новгородской глуши обосновались. Он — врачом, она у него в подручных, фельдшерицей. Ну и наше с тобой дело не забывает…
Он помолчал, оглядывая более чем скромное хетагуровское жилище.
— Ладно! — встал Коста. — Соловья баснями не кормят. Погоди, я ребят в лавчонку пошлю.
— Нет, нет, Костя! — остановил его Иван Ильич. — Я ведь по делу. Времени мало. Собирайся-ка, поедем со мной в Очаков. Тебе отдохнуть надо, морским воздухом подышать.
— Уж не обзавелся ли ты виллой на побережье? — улыбнулся Коста.
— Виллы пока нет, но пароходишко торговый имеется, — не мой, верно, купецкий, да нам без разницы. Я теперь капитаном в торговом флоте. Срок отбыл, но в Питер пока не пускают. Холодно, мол, там, о здоровье моем пекутся. Вот и пристроился. Ну да мы с тобой работенку везде найдем, — Синеоков хитро подмигнул. В общем, бросай свои кисти, бумаги, поваляйся на песке, покупайся, побездельничай, — глядишь, и тоска отступит. Ты собирайся. На закате я тебя в порту ждать буду.
— А полиция?
— Ну, брат, столько лет с полицией знакомство водишь, — неужели не договоришься? Пообещай полицмейстеру портрет с него написать. Это они страсть как любят. Тем более, ты же из пределов губернии не уезжаешь, а полиция — она и в Очакове такая же, будешь являться.
3
Голубым было все — и убегающая в бесконечность лента реки, и плоские берега, и небо, и сама луна, летящая где-то высоко-высоко, за голубыми облаками.
Дышалось легко, мягкий ветер овевал лица.
Друзья стояли на капитанском мостике, глядя, как пенится, бежит за пароходом белый кружевной след.
— Неужели так и нет надежды на твое освобождение? — спросил Иван Ильич.
Коста пожал плечами.
— Друзья пишут, что обнаружили в моем деле грубейший подлог, — неохотно заговорил, он. — Направили в Петербург жалобу. А сколько временя ее рассматривать будут — кто знает? Прошлый раз шесть лет разбирали, уж и срок ссылки кончился. Расскажи лучше, как там подопечные наши поживают, Борис и Мурат?
— Мурата я давно не видел, говорят, на родину подался, невеста там у него.
— Как же! Это же Замирка наша, из Нара, вроде сестренка она мне, — сказал Коста. — Были бы хоть они счастливы, — добавил он печально.
— А Борис?.. Борис — настоящий рабочий. У Рослякова он. Тот на него не нахвалится. И товарищи тоже уважают. Он с ними так разговаривает — послушал бы! Умница. И читает много. В Осетию вернется — хорошим бродильным грибком станет, — засмеялся Синеоков. — Школу пролетарской солидарности от самых азов прошел, это, брат, не шутка!
Они помолчали, слушая переплеск днепровской воды за кормой.
— Хорошо, что ты меня из этого пекла вывез, — сказал Коста. — А то, признаться, я уже унывать стал.
— Уныние борцам по уставу не положено! — пошутил Синеоков.
Вот уже несколько месяцев, как Каханов вернулся домой, а указа его императорского величества о снятии генерала с должности начальника Терской области нет как нет. Нет как нет! И, верно, уже не будет…
«Неужели в Петербурге обо мне забыли, и все теперь обойдется? Дай-то бог, дай бог!»
Каханов самодовольно потер руки.
Этот негодяй Хетагуров, видите ли, обвинил его в фальсификации и противозаконных действиях. А «Санкт-Петербургские ведомости» напечатали его подлый донос. Но, видно, в Петербурге люди умные, поняли цену писаниям этого бунтаря и крамольника. Вот и замяли дело.
Да и о чем, собственно, говорить? Все тихо, спокойно по всей области, люди аккуратно посещают церкви и мечети, суды вершат дела, прокуроры обвиняют, жандармы, полиция и солдаты исправно несут службу. Что еще требуется от начальника области? Правда, эти проклятые бунты… Но ведь вся Россия бунтует, и Терская область не может быть исключением. Таков век!
«Нет, Хетагуров, не удалось тебе свалить меня, — со злорадством подумал Каханов, — ты еще узнаешь, кто таков начальник Терской области…»
Генерал с ненавистью и опаской поглядел на стол, где лежали типографские оттиски книги «Ирон фандыр». Он позвонил. В кабинет бесшумно влетел Ахтанаго Кубатиев.
— Баев здесь?
— Так точно, ваше превосходительство.
— Проси!
Но Баев, не дожидаясь приглашения, уже входил в кабинет мелкими шажками, направляясь к столу, чтобы на правах старого приятеля пожать Каханову руку, осведомиться о здоровье.
Однако генерал остановил его надменным взглядом.
— Ваша работа, господин присяжный поверенный? — спросил он, даже не поздоровавшись и указывая белым пальцем на стол.
— Что вы, Семен Васильевич? Это же Хетагурова стихи…
— Вот именно! Стихи бунтаря, ссыльного, человека, посягающего на устои монархии! И вы их издаете? — в бешенстве крикнул Каханов.
— Да уж, стишки… — хихикнул Ахтанаго. — Так и разит от них потом да кислятиной.
— Простите, генерал, — распрямляя плечи, заговорил Баев, стараясь придать своей коротконогой фигурке внушительный вид, — Все крамольные стихи убраны мною из книги вместе с Джиоевым…
— Кто такой этот Джиоев?
— Священник. Преподаватель Ереванской гимназии.
— Но хозяин Терской области, кажется, я?!
— Безусловно! — поклонился Баев. — Однако господина Джиоева уполномочил Кавказский цензурный комитет…
— Просвещение дикарей!.. — взбесился Каханов. — Приказываю немедленно сжечь все оттиски! Эта книга возмутительного, противоправительственного содержания!
— Но книга — частная собственность, — попытался стать на юридическую позицию Баев. — Издатель потратился. Книга разрешена цензурным комитетом. Я вынужден буду…
— А я запрещаю! — прервал генерал. — Я запрещаю эту книгу! Можете жаловаться куда угодно и сколько угодно!
Генерал встал и вышел из-за стола, коротко бросив Ахтанаго:
— Исполняйте приказание!
— Есть!
— Ваше превосходительство, срочная телеграмма! — раздался в дверях голос старшего помощника, генерал-майора Коцебу-Пилар фон Пильхау. Окинув презрительным взглядом и Ахтанаго и Баева, Коцебу чеканным шагом подошел к Каханову и протянул депешу.
Каханов торопливо вскрыл ее и вновь опустился в кресло.
«Владикавказ, начальнику Терской области генерал-лейтенанту Каханову. Приказом военного министра вы назначены командиром Первого туркестанского корпуса. Временное исполнение обязанностей начальника области возлагается на генерал-майора Коцебу-Пилар фон Пильхау. Срочно предлагается…»
Да, дождался генерал высочайшего указа!..
4
Вот этого-то он и боялся!
Коста с трудом сдерживал готовые сорваться проклятия в адрес Гаппо Баева. Как ждал он этой книги! И вот она лежит перед ним, тоненькая книжка, с давно продуманным названием «Ирон фандыр». Казалось бы, радоваться нужно — наконец-то земляки смогут читать его стихи. Но разве эти стихи писал Коста своим сердцем? Равнодушная и беспощадная рука редактора, то есть самого Гаппо Баева, прошлась по каждой строфе, У него, у Баева, видите ли, иные понятия о силлабике осетинского стиха… Он не допускает перебоев ритма, столь необходимых для живой, разговорной интонации стихотворения, его коробят бытовые слова и народные предметы обихода, одежды, придававшие стихам Коста жизненную достоверность. И Гаппо самовольно заменил их словами выспренними, ничего не говорящими сердцу простых людей. Да как он посмел?!.
Но мало этого! Гаппо послушно пошел на поводу у цензуры и не сумел ничего отстоять. «Кому нужна книжка в таком виде?» — в отчаянии подумал Коста и с досадой швырнул «Ирон фандыр» на стол. Что делать? И Гаппо еще, вместе с отцом Джиоевым, смеет писать Хетагурову о том, с каким, видите ли, трудом удалось добиться разрешения на выпуск книги в свет. Да стоило ли добиваться? Впервые в жизни Коста был солидарен с генералом Кахановым — будь его, Хетагурова, воля, он бы тоже не выпустил «Ирон фандыр». По иным, конечно, причинам…
Прихрамывая сильнее обычного, он шагал по комнате из угла в угол, забыв про боль в бедре, с утра не дававшую ему покоя.
Сейчас он напишет письмо Баеву и выскажет в нем все, что думает о нем. «А какой толк? — с досадой прервал себя Коста. — Книга вышла, продается, и теперь иди доказывай, что она была совсем иной. А всё эта проклятая ссылка!.. Зачем я здесь? Что я из себя представляю? Если я преступник, почему меня не предают суду? А если нет, то за что такое насилие, такое поношение прав человеческих? Ведь поступок Баева преступный, подлежит и юридической и нравственной ответственности. Как объяснить ему это? Как написать со всей резкостью?»
Сколько раз просил Коста прислать последнюю корректуру рукописи! Не прислали. И теперь он, никогда еще ни копейки не получивший за свои стихи, писавший их лишь потому, что не в силах бывал сдержать в наболевшем сердце гнев и горе своего народа, — он представал теперь перед читателем как торгаш, «запродавший» свои стишки издателю. Люди знают его поэзию, поют его песни, — что же они подумают об этом сборнике?
Коста подошел к столу, резким движением отодвинул стул, намереваясь немедленно приняться за письмо к Баеву, но вдруг резкая боль пронизала все его тело и он потерял сознание.