– Я пойду к Светке, чайку попью. Как только Каменская отвалит отсюда, позвони, вот телефон.
Светка была любовницей Дружинина, и главное ее достоинство состояло в том, что жила она в десяти минутах ходьбы от отделения, поэтому к ней так удобно было заскакивать перекусить, выпить чаю, а также и за другими надобностями.
Света была на работе, и Дружинин, открыв дверь своим ключом, с удовольствием выпил горячего чаю, намазывая черносмородиновый джем на толстые ломти свежего белого хлеба. Полежал полчасика на диване, подремывая, потом включил телевизор и посмотрел середину какого-то фильма, но так и не понял, в чем там суть. Наконец позвонил Гена.
– Она ушла, – сообщил он. – Я сказал, что тебя срочно вызвали и когда ты вернешься – неизвестно. Она просила передать, что завтра снова будет тебе звонить, попробует договориться о встрече еще раз.
После этого сообщения Слава успокоился. Раз собирается звонить завтра, значит, сегодня ждать его не будет и можно спокойно возвращаться. И надо же – такой прокол! А ведь он специально выждал двадцать минут после Генкиного звонка, не выходил из дому, чтобы случайно не встретиться с Каменской. От отделения до метро – минут семь пешком, ну от силы десять, если идти медленно. Он взял время с запасом, ждал двадцать минут, выходя из подъезда, был уверен, что Каменская уже едет в поезде метро в сторону центра, а она… Ну надо ж так неудачно!
– Так что у тебя не сходится-то? – спросил он.
– Количество людей, которых вы опрашивали, когда выехали на место происшествия. Достань, пожалуйста, свои записи, давай быстренько еще раз проверим, и я поеду.
«Так и есть, – мелькнуло в голове у Дружинина. – Она что-то почуяла. Но что? Какой я молодец, что свои материалы все заново переписал! Пусть смотрит».
Он открыл сейф и достал тонкие папки.
– Что конкретно ты хочешь?
– Меня интересует изнасилование девочки в строящемся доме.
Он протянул ей одну из папок.
– На, смотри. Что там может не сходиться?
– У тебя в списке выявленных свидетелей было девять человек, а я почему-то внесла в компьютер данные только о восьми, а девятого забыла, – сказала она, листая материалы. – Вот он, этот список. Странно.
Она подняла глаза на Дружинина, и он невольно поежился, хотя точно знал, что уличить его не в чем.
– У тебя тоже восемь. А где же девятый?
– Их и было восемь. – Он изо всех сил постарался взять себя в руки и даже сумел пожать плечами и удивленно улыбнуться. – Почему ты решила, что их должно быть девять?
– Потому что я, прежде чем вносить фамилии и адреса в компьютер, отмечала эти адреса на карте Москвы. И по изнасилованию девочки в строящемся доме у меня значится девять точек, а это означает, что в списке было девять очевидцев.
– Откуда же взялся девятый? Может, ты его выдумала? У меня записаны только восемь.
– Вот и у меня записаны только восемь, а точек девять. Ума не приложу, откуда она взялась. Я так надеялась, что это результат моей рассеянности, что у тебя в списке девять человек, просто я кого-то не записала. Значит, это скорее всего адрес очевидца по какому-то другому делу и я, когда отмечала его на карте, неправильно поставила номер. Вот растяпа! Теперь у самой головная боль, и у тебя время отняла.
Дружинин почувствовал огромное облегчение оттого, что все так легко обошлось. Он вспомнил фильм «Семнадцать мгновений весны», когда Штирлиц голосом Ефима Копеляна думал вслух о том, что лучше всего запоминается последняя тема, затронутая в разговоре. Нужно перевести беседу с Каменской в другое русло, чтобы в случае чего честно отвечать, мол, разговаривали о том-то и о том-то, а вовсе не о том, что она одного свидетеля потеряла.
– Слушай, а как ты с этой информацией в компьютере работаешь? – спросил Дружинин, сделав заинтересованное лицо. – Адреса, фамилии… Ну записала ты их, а дальше что?
– А что хочешь. Вот, например, тебя интересует, сколько раз выявлялись и опрашивались свидетели из числа лиц, работающих в универмаге «Москва» на Ленинском проспекте. Включаешь контекстный поиск, записываешь слово «Ленинский», и компьютер тебе по очереди предъявит всех, кто в твоем списке работает на Ленинском. Можно еще проще, если списки адресов и фамилий сделаны отдельно и в алфавитном порядке.
– Это как? Вручную расставлять, что ли? Тогда какой смысл возиться? Вручную и карточки можно расставить, зачем компьютер для этого покупать?
– Ну почему вручную? – удивилась Настя. – При помощи рабочего словаря. Элементарно.
– Не понял.
Он действительно не понял, при чем тут рабочий словарь, поэтому брови приподнялись вполне естественно и в голосе недоумения было в самый раз, без перебора.
Каменская кивнула на стоящий в углу компьютер.
– Твой? – спросила она.
– Наш общий. Из дежурной части забрали. Когда им новое оборудование поставили, мы этот стянули. У нас же писанины до чертовой матери, сама знаешь. Когда на машинке стучишь, другие работать не могут. А на компьютере тихонько набиваешь, никому не мешаешь, текст получается чистый, без опечаток и перебивок. Да и переделать в случае чего несложно. Вот и пользуемся.
– Так вы что, такой дорогой машиной пользуетесь как пишущей машинкой? И все? – неподдельно изумилась Каменская.
– Ну почему… – смутился Дружинин.
– Понятно, значит, еще и в игры на нем играете. Включай свой агрегат, покажу тебе, как рабочим словарем пользоваться, чтобы делать алфавитные списки.
Дружинин включил компьютер, по темному полю экрана побежали строчки и символы, потом на голубом поле засветились две панели с каталогами.
– Вы бы хоть версию поновее поставили, – вздохнула Каменская. – Бить вас некому.
– А эта что, старая?
– Конечно.
– Откуда ты знаешь? Здесь же нигде не написано, – пытался поддеть ее Дружинин, который уже совсем расслабился, уведя разговор далеко от пропавшего девятого свидетеля.
– У тебя на обеих панелях корневые каталоги. В более новых версиях корневой каталог остается только на правой панели, а на левой – файлы из текущего каталога. Ты разве не знал?
– Нет, – честно признался он. – А чем отличается корневой каталог от текущего?
– Батюшки! – ахнула Каменская. – Вот позорище-то! Тебе компьютер нужен только для того, чтобы в игрушки играть? Как же ты можешь пользоваться техникой и не знать о ней элементарных вещей? Ты хоть учебник какой-нибудь прочел? Хотя бы книжку Фигурнова, она совсем просто написана, для начинающих.
– Некогда мне читать, – огрызнулся Дружинин, раздосадованный таким оборотом дела. – Все вы там, на Петровке, больно грамотные, а мы уж так, мы академиев не кончали.
Каменская подняла на него глаза, и он впервые заметил, какие они светлые и прозрачные. Или раньше они такими не были? Ему показалось, что на ее лице мелькнуло какое-то странное выражение, но оно исчезло прежде, чем Дружинин успел это осознать.
– Не ерничай, пожалуйста, – спокойно ответила она. – Если я тебя раздражаю, то я могу уйти. Так будешь учиться работать с рабочим словарем?
– Буду, – буркнул он. – Давай показывай.
Когда минут через пятнадцать Каменская наконец ушла, Слава Дружинин с удивлением обнаружил, что рубашка под мышками потемнела от пота. А он и не подозревал, что так нервничает и напрягается.
Мать Юрия Оборина, Татьяна Алексеевна, приятная женщина с умело закрашенной сединой и гладким, почти лишенным морщин лицом, не скрывала своего испуга, когда к ней пришли из милиции насчет сына.
– Он сделал что-нибудь противозаконное? – с ужасом спросила она.
– Нет, Татьяна Алексеевна, – поспешил успокоить ее Коротков. – Просто он нам очень нужен как свидетель, а разыскать его мы никак не можем. Он куда-то уехал, а куда – никто не знает.
– Уверяю вас, недалеко, – облегченно рассмеялась Оборина. – Он так делал уже два раза, когда готовился к кандидатским экзаменам и когда писал первую главу. Вы знаете, это совершенно необходимая мера. У них на кафедре к аспирантам относятся как к дармовой рабочей силе. Никто не хочет напрячься лишний раз, все самое трудное спихивают на аспирантов, потому что те – безмолвные, безотказные, зависимые. Им же свою диссертацию на кафедре нужно будет обсуждать, так что ссориться ни с кем нельзя, а то на защиту никогда не выйдешь. Сейчас Юра собирался заняться второй главой диссертации, специально приезжал к нам, предупреждал, чтобы не беспокоились, что он недели на две-три исчезнет. Сказал, к приятелю на дачу поедет, пока еще не очень холодно. И представьте себе, за то время, что он уехал, дня не проходит, чтобы кто-нибудь с его кафедры не попытался найти Юру у нас. То у них профессор какой-то в санаторий уехал и нужно, чтобы Юра провел семинарское занятие вместо доцента, который, в свою очередь, пойдет читать лекцию вместо профессора. То у них начинается инвентаризация и они хотят включить Юру в комиссию, чтобы он ходил по кабинетам, занавески измерял и стулья считал. То еще что-нибудь. Нет, он делает совершенно правильно, что скрывается на какое-то время, иначе он диссертацию не напишет.
– Татьяна Алексеевна, у вас есть ключи от квартиры сына? – спросил Коротков.
– Конечно. Вы хотите их взять?
– Я хочу вас попросить, чтобы вы пошли туда вместе со мной. Вы хорошо знаете своего сына, его вещи, его привычки. Может быть, посмотрев, каких вещей не хватает, то есть определив, что именно он взял с собой, нам с вами удастся хотя бы приблизительно понять, как далеко и как надолго он уехал.
– Пожалуйста, – с готовностью согласилась Оборина.
К сожалению, визит в квартиру Юрия Оборина ничего нового не добавил. По вещам, которых в квартире не оказалось, можно было предположить, что уехал Юрий действительно ненадолго и предполагал вернуться до наступления холодов, потому что все теплые вещи были на месте. Кроме того, было очевидно, что уехал он не на дачу и вообще не за город: коробка с недавно купленными кожаными ботинками была пуста, а две пары кроссовок мирно стояли на полке для обуви под вешалкой. Более того, уезжал он не поспешно, без нервов и суеты, потому что взял с собой любимую ложечку и любимого стеклянного мышонка. Если верить Татьяне Алексеевне, Юрий всегда брал их с собой, когда уезжал больше чем на два-три дня. Ч