но осторожен он стал с тех пор, как произошла небольшая, на мой взгляд заурядная, история с флажком.
Поезда по нашей ветке проходили редко, но встречать их полагалось со специальным железнодорожным флажком. Два флажка — желтый и красный — хранились в кирзовом футляре, напоминающем отделенные от ложа стволы охотничьего ружья. Красный флажок — сигнал аварии, неисправностей — никогда не использовался, и хозяин оставлял его вместе с футляром дома. Человек он был крайне флегматичный и не хотел усложнять себе и без того сложную жизнь. Желтый флажок обычно весь день покоился за голенищем хозяйского сапога, путешествуя с ним повсюду, вечером хозяин аккуратно запихивал его в футляр.
Однажды вечером железнодорожник, по обыкновению, достал из-за голенища свернутый желтый флажок и стал водворять его в футляр. Флажок почему-то вошел не сразу, задержавшись на половине, потом выскочил обратно. Хозяин не принадлежал к категории людей, любящих по всякому поводу удивляться. Он просто решил, что флажок сам выпал из наклоненного футляра. При повторении операции флажок влез в футляр на четверть и снова выпал, а затем из футляра послышался характерный звук, заставивший хозяина совершить саженный прыжок назад. Куда только девалась его постоянная флегматичность? Футляр упал на пол, а из него показался маленький полоз.
Полозы — змеи неядовитые, но невероятно злые и драчливые. Полоз погнался за хозяином по комнате. Перепуганный железнодорожник, с грохотом опрокидывая табуретки, забегал вокруг стола, но вскоре осознал бесполезность подобного занятия, взгромоздился на стол и тонким голосом стал взывать о помощи. «Помощь» подоспела через полтора часа, потому что я в это время находился далеко в степи и, естественно, не мог услышать доносившихся из дома воплей. Войдя в дом, я с трудом снял хозяина с импровизированного наблюдательного пункта. Виновник же происшествия бесследно исчез, по-видимому воспользовавшись щелью в полу. После этого события хозяин еще более помрачнел и с нетерпением дожидался моего отъезда.
Страх перед змеями в южных районах Средней Азии велик. Местное население боится всех змей, как ядовитых, так и безвредных. Объясняется это отчасти неумением различать разные виды змей, отчасти тем, что в недалеком прошлом много людей гибло от укусов не только ядовитых, но и неядовитых змей, так как практиковались своеобразные методы лечения, заимствованные у знахарей и шарлатанов. Старики рассказывали, что руку или ногу укушенного змеей зашивали в свежеснятую шкуру барана. Зачастую начиналось нагноение, гангрена. Лечение каленым железом далеко не всегда давало желаемые результаты и большей частью только калечило пациентов.
К концу моего отпуска варанчик значительно вырос, окреп, стал еще сильнее и проворнее — настоящий сухопутный крокодил. Меня он по-прежнему терпел, придерживаясь политики нейтралитета. Как-никак каждый вечер варан получал даровой обильный ужин, а ради этого стоило и потерпеть. Но к железнодорожнику он относился без должного почтения, памятуя удар палкой, полученный еще при первой встрече. Едва железнодорожник появлялся во дворе, варан выскакивал из-за сарая и, разинув пасть, мчался вперед, шипя, как подбитый снарядом паровоз. Я, конечно, не мог забрать варана с собой в Москву. А он привык к регулярной кормежке, обленился и считал себя полноправным властителем окрестностей; каково-то будет хозяину оставаться один на один с норовистым ящером? Я не сомневался, что не пройдет и десяти минут после моего отъезда, как варан получит несколько зарядов дроби. И поэтому перед отъездом унес варана далеко в степь и отпустил.
В поезде я очутился в шумной компании. Возвращавшиеся с практики студенты пели так, что дрожали стекла.
Я протиснулся на свое место. Рядом со мной на скамейке примостилась личность в сером плаще. Маленькие глазки личности подозрительно катались из стороны в сторону, как ртутные шарики.
Вскоре «старожилы» ушли в вагон-ресторан, я прилег отдохнуть, а личность с усердием вчитывалась в передовую статью местной газеты. Утомленный жарой, я задремал под размеренный стук колес. Проснулся я от какого-то шума. Дверь купе была захлопнута. «Личность» с перекошенным бледным лицом, скорчившись в углу, негромко выла от ужаса и боли, вытянув подальше кисть руки, в которую впились два небольших полоза.
Мне сразу все стало ясно. «Рыцарь плаща и кинжала», прельстившись лаковым блеском чемоданчика, запустил в него дерзкую руку, и полозы, обозленные длительным заключением, тотчас ответили по-своему на столь неожиданное вторжение. Злополучный вор, решив, что укололся о какие-то иголки, извлек свою бедную руку из чемодана и, увидев змей, едва не лишился рассудка от ужаса. Я осторожно отцепил полозов, водворил их на место и спокойно попросил парня замолчать, ибо шум вряд ли в его интересах. Парень смолк, но, взглянув на него внимательнее, я понял его состояние. Парень был явно уроженцем здешних мест, и поэтому, как все аборигены, до судорог боялся пресмыкающихся.
— Я… сейчас… умру, да?
— Сто лет проживешь, если воровать перестанешь.
В глазах паренька промелькнуло недоверие, он робко спросил:
— А может, в милиции… лекарство найдется… врача вызовут, все-таки жизнь сохраню.
Вряд ли какое-нибудь дитя преступного мира согласилось бы на такое дело — просить лекарства… в милиции. Но у парня буквально волосы прыгали от страха.
Я успокоил паренька, как мог, внутренне посмеиваясь. Промыл его раны марганцовкой и обещал замять дело с одним уговором — ничего больше не тащить и молчать. Парень клятвенно заверил меня и в том и в другом. И я отпустил ему прегрешения: мне тоже не хотелось придавать инциденту огласку.
ГЛАВА 5Барса-Кельмес
Все вокруг бледно-голубое: небо, воздух, вода. Над головой раскаленный пятак солнца. Тишина нарушается мерным поскрипыванием уключин. Старая, видавшая виды лодка с расщепленными, потрескавшимися бортами неторопливо режет морскую гладь, набежавший ветерок приносит перемешанный с полынной горечью запах соли.
Арал!
Безжизненное, как пустыня, море. Застывшая поверхность походит на голубые пески. Линия горизонта неуловима, голубой шатер неба спускается прямо в воду. Клубится вдали голубое, тягучее марево.
Мы уже спели любимые песни и теперь попеременно сменяем друг друга на веслах — грести в такую жару тяжело, вдобавок наше суденышко тяжеловато и медлительно. Ладони вспухают от бабаек весел. Мы плывем на остров Барса-Кельмес. Подбил нас на это мероприятие, конечно, Марк, заявив, что ему просто необходимо побывать на этом забытом богом и людьми клочке земли, так как в его монографии запланирована глава, посвященная пресмыкающимся острова. Мы с Василием недоумевали: разве мало змей в южных районах Средней Азии? Но Марк настоял на своем, и наше, в общем пассивное, сопротивление было сломлено. Чувствуя, что согласие получено только из уважения и чувства товарищества, зоолог подогрел наше любопытство и распалил воображение.
— Между прочим, — сказал он лекторским тоном, — Барса-Кельмес в переводе на русский язык означает: «Пойдешь — не вернешься». Слишком много опасностей подстерегает там путников.
Услышав это, мы подпрыгнули от радости. Ну кто же из охотников-туристов откажется от опасностей?
Мы зафрахтовали лодку и впятером поплыли к острову, где надеялись провести две недели. Кроме нас троих, в лодке находилась еще черная овчарка Шандиз; пятый пассажир стоял на корме, выгнув дугой спину, распушив увешанный репьями хвост, и воинственно вопил. Это был немолодой рыбацкий кот, принадлежащий хозяину лодки. В поисках рыбки он забрался в лодку и был обнаружен лишь тогда, когда овчарка сунула нос под «банку». Но было уже слишком поздно. Лодка качалась вдалеке от берега, а гонять туда и обратно по такой жаре из-за хитроумной четвероногой бестии не стоило.
Остров Барса-Кельмес расположен в северо-западной части Аральского моря и занимает площадь более ста квадратных километров. Ровной лентой тянется прибрежная полоса закрепленных дюн. За ней раскинулась полынно-злаковая степь, исполосованная множеством оврагов, густо заросших высоким, доходящим до груди пыреем, диким овсом, ковылем. Встречаются и кусты саксаула. Дальше — обширное плоскогорье, усеянное небольшими холмами. Унылая серая земля, кое-где поблескивающая блюдцами солонцов.
Наша лодка с хрустом и шорохом касается берега и плотно уходит в сырой песок. Прыгаем в воду и дружными усилиями вытаскиваем суденышко на берег. Тянем лодку дальше, чтобы не смыли волны. Занятие это нелегкое. Васька подбадривает экипаж солеными шуточками, овчарка лает, кот стремглав удирает в дюны.
Выбрав подходящее место, поставили палатку. С трудом загнали шест в песок. Колышки, удерживающие крылья палатки, ненадежны. Хороший порыв ветра — и палатка взлетит. Но погода прекрасная, в небе ни облачка, море недвижимо. Очень хочется есть, но еще сильнее мучает жажда. Быстро сбрасываем мокрые от пота рубахи, парусиновые туфли, босиком бежим к морю, обгоняя прыгающую от радости собаку, с разбегу врезаемся в теплую воду.
Наплававшись, медленно идем по берегу, ноги вязнут в песке. Горячий песок обжигает. За обедом Марк говорит:
— Чтобы больше босиком не бегали! Опасно! Когда пойдем в глубь острова — наденете сапоги.
Сапоги в такую жару! Но что поделаешь, на острове масса змей. Здесь водятся щитомордники, они родственны гремучим змеям. Живут гремучники главным образом в Северной и Южной Америке. В некоторых странах змеи эти являются подлинным бичом местного населения. Страх перед гремучниками велик и вполне оправдан: они очень ядовиты.
У настоящих гремучих змей на хвосте находится своеобразная погремушка, состоящая из вставленных друг в друга роговых конусов. Шевеля хвостом, змея издает характерный гремящий звук.
— В СССР нет настоящих гремучих змей, — рассказывал Марк, — но есть члены того же семейства — щитомордники. Это далеко не безопасные пресмыкающиеся, хотя они и лишены знаменитой погремушки. У щитомордника, как и у американских гремучников, яйцевидная голова, суживающаяся от затылка к шее. Зрачок глаза, как и у гадюк, напоминает вертикальную щель. Кажется, что змея смотрит прищурившись, словно определяя, какую пакость может сделать человеку. По размерам щитомордник невелик, окрашен в желтый, чаще светло-бурый цвет с темными пятнами; на затылке пресмыкающегося пятна образуют подковку.