— Видели мы этого царевича, как своими руками он мальчонку русского зарезал! Видели мы этого царевича, как он живых людей в избах велел сжигать! — закричали, вглядевшись в лицо татарина, мужики.
Старик Гасило побагровел от гнева.
— Вот что: довольно тебе вякать, кость царёва! — заорал он. — Тут, в лесу, наша правда, наш суд! Зверь ты, хищник, и звериная тебе участь! Что нам твой царь?! Придёт время — мы и до царя вашего доберёмся. А ты хватит, повеличался!
И шагнув к татарскому предводителю, Гасило изо всех сил ударил его кистенём в голову. Чаган упал...
Тяжело дыша, страшно сверкая глазами из-под седых косматых бровей, Мирон сказал, обращаясь к Настасьину:
— Этого уж и твои сила, лекарь, не поднимет: богатырска рука дважды не бьёт!
...Утром, беседуя с Невским, Мирон Гасило похвалил перед ним врачебное искусство Настасьина.
— Да-а... — сказал он со вздохом. — Нам бы такого лекаря, в лесной наш стан. А то ведь, Александр Прославив, сам знаешь, какие мы здеся пахари: когда сохой пашешь, а когда и рогатиной, когда топором тешешь, а когда и мечом!
...Невскому подвели коня. Олёша, младший сын Гасилы, отпущен был сопровождать князя, чтобы не заплутались в лесу.
Уже взявшись левой рукой за гриву коня, но ещё стоя лицом к старику Мирону, Александр готов был произнести прощальное слово хозяину и сесть в седло. Старик рухнул перед ним на колени. Белая бородища Гасилы простёрлась на мхах. Вот он поднял глаза и воззвал, как бы в рыданьях:
— Осударь! Олександр Ярославич!.. Одним нам ничего не сделать. Без тебя погибнем... Ото всея Земли молюся: возвей над нами стяг свой!..
Полуденные отроги Полесья. Ленивые, полноводные, неторопливо текущие реки в низких берегах. Синие чаши озёр в малахитовой зелени замшелых болот. Мачтовые сосновые боры, в которых всадник чувствует себя словно бы муравей, ползущий в жаркой зелёной сени конопляников...
Белые прорези ослепительных и словно бы исполинским ситом просеянных песков — зеркально-светлых в струящемся над ними знойном мареве. Поросшие кудрявой травкой просёлки. Белёсый, перекатывающийся лоск, блистанье и шорох волнуемой нивы... Волынь!..
И волынянин истый — и лицом и одеждою — неторопливо влачится верхом на крепком карем коньке по одному из таких просёлков, идущему в междулесье, на о́гибь большого полноводного озера, что стоит вровень с зелёной рамой своею, стоит не дыша, словно бы оно боится выкатиться из неё.
Возрастом волынянин не молод — подстарок скорее; седенькая узкая бородка тяпкою, ростом невелик; в белой сермяге, в старой войлочной шляпе, — всадник, видать, не из богатых, а потому, видно, и не страшится ехать такими местами... Народ давно здесь не ездит, так что и дорога заколодела: сюда, в болота, в дебри, внезапным ударом полков князя Даниила были забиты уцелевшие клочья татарской армии хана Маучи, потерпевшей разгром у Возвягля.
Здесь они и осели, обложив оброком и данью окрестное населенье. Сперва ждали выручки от хана Бурундая, посланного самим Берке. Бурун дан был новый главнокомандующий всех юго-западных армий татар. Он только что сменил хана Куремсу — беспечного и слабодушного, который, будучи разбит Даниилом, кинул своё войско на произвол врагов и убежал на Волгу, в столицу Золотой Орды. Там ему набили колчан навозом, обрядили в женское платье и, после целого дня глумленья на базарной площади Сарая, удавили тетивой...
Бурундай не пришёл на спасенье отрядов, загнанных в Полесье. И теперь остатки войск хана Маучи, — русские звали его Могуче́й — медленно просачивались на восток.
Всадник в белой свитке благополучно миновал две татарские заставы. Что было с него взять? Правда, набрасывались, стаскивали с коня, грозились убить. Лезли в перекидные заседельные сумы. Они доверху были заполнены глиняными свистульками-жаворонками.
Татары схватывали каждый сперва по одной, потом, посвистев и усладив слух свой, снова запускали руку и захватывали каждый столько игрушек, сколько было потребно ему для всех его ребятишек от всех его жён. Потом, дав человеку в белой свитке крепкого тумака в спину, отпускали его...
А он, когда отъезжал от них на изрядное расстояние, крестился, сняв шляпёнку, и произносил, покачивая головою:
— Ну, ещё разок пронесло! И ведь до чего же угодил на их душеньку этими свистульками!.. Вот Данило Романович будут смеяться!.. Ох, орда, ох, орда!.. Одним словом — варны.
Всадник в белой свитке, видно, и сам захотел поразвлечься свистулькой. Он привстал на стременах, зорко осмотрелся и затем, достав глиняного жаворонка, стал громко посвистывать в него, то зажимая дырочки-лады, то снова отпуская.
В кусте, выросшем из-под огромного серого валуна, лежащего поодаль дороги, послышался шорох. Светловолосая голова подростка показалась из-за камня и вновь спряталась. Послышался писк чёрного дятла. Всадник ещё раз огляделся, свернул с дороги и, подъехав к самому валуну, спешился. Не привязывая и не придерживая свою смирную лошадку, он сел спиной к камню и принялся ножиком, вынутым из-за голенища, выцарапывать на глиняной свистульке угловатые буквы. Видно было, что трудится малограмотный: он громко шептал слово, которое выцарапывал на игрушке, морщил брови и считал пальцем левой руки каждую начертанную букву. Наконец, детским, перекошенным уставом вывел одно только слово:
УСЬПЕШНО
Не оглядываясь, он сунул руку с глиняным жаворонком позади себя, обок валуна, и тотчас же цепкая маленькая рука схватилась за игрушку. Выпустив её из своей руки, человек в белой свитке успел-таки ласково взъерошить голову мальчугана, затаившегося в кусте.
— Самому князю, Данилу Романовичу... а либо — Льву Даниловичу. Слышишь? — сказал он тихонько и не оборачиваясь.
— Слышу...
Человек в белой свитке встал и, даже не оглянувшись на куст, вскочил в седло. Уж кто-кто, а он-то — Андрей-дворский, воевода князя Галицкого, хорошо знал татар и все их повадки! Быть может, где-либо за другим валуном, а нет — так на сосне притаился татарский соглядатай! А ещё не завершил он, Андрей-дворский, дела, взятого на себя перед князем: проехать насквозь, прошить сомолично вдоль и поперёк всю, десятивёрстную в поперечнике, полосу, вдоль которой просачивались остатки армии Маучи на восток. Надо было срочно определить и количество и способность к бою этих отрядов. Даниил Романович, который стремительно рванулся на Киев, как только от Невского пришла весть, что он начинает, — Даниил Романович должен был срочно решить вопрос: выслать ли войско на перехват бегущих татар хана Маучи или же выставить против них небольшой заслон и продолжать наступленье на Киев, как если бы этих и вовсе не было?
...На третьей заставе Андрей Иванович был снова стащен с коня. Опять его трясли за шиворот, подымали над его головою кулаки и ножи; допрашивали и по-русски и по-татарски, лезли в перемётные сумы.
Опять он кротко увещал нападавших, разводил руками и жаловался на бедственное положенье своё.
— Что вы, что вы, князья? — восклицал он, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону. — Убить? Да ведь убить долго ли человека! Вы — люди военные!.. А я — какой же вам супротивник?.. Торговлишкой только и живу... только от рукомесла своего и питаюсь!.. Коли не велите здесь ездить — я ведь могу и в сторону свернуть. Скажите только, где проехать можно, где я не обеспокою вас?.. А мне всё равно ведь... Возьмите весь товаришко за себя — тогда мне и в Мельники ехать не надо...
Свистульки-жаворонки, разошедшиеся по рукам батырей, свистали вразноголосицу, издавая необычайные трели. Татары хохотали и озорничали, как подростки, стараясь пересвистеть один другого, извлечь из глиняной птицы звуки посильней и как можно необычайнее.
Отирали рукавом халата обильно обслюнённый кончик свистка и опять принимались дудеть.
Никто и не подумал заплатить ему за расхватанный товар хотя бы одною монетою.
Однако не это обеспокоило дворского, обеспокоило его то, что на этой заставе нашёлся-таки человек среди татар, которого не потянуло к его глиняным раскрашенным птицам.
По-видимому, старшой между ними — быть может, сотник — дородный татарин, лет под сорок, не вмешиваясь ни во что, упорно всматривался в дворского.
«Пронёс бы господь!» — подумал Андрей Иванович. И как раз в это время татарский сотник надменно поманил его к себе пальцем. Дворский поспешно подошёл, снял шапку, поклонился.
Загадочно усмехнувшись, татарин спросил на искалеченном русском языке:
— Твоя наша узнал?
— Нет, господин... нет, ба́тырь, никак не могу признать, — ответил дворский. Да он и впрямь не мог припомнить, где и когда видел он этого татарина. Мало ли он перевидал их за последние годы! «Все на один болван! Словно бы из одной плашки тёсаны!» — любил говорить он о татарах.
Татарский сотник сорвал со своей бритой головы шапку и сунул чуть не в самое лицо дворскому.
— Эту узнай! — заорал он. — Ты дарил!..
Шапка, отороченная соболем, была сильно заношена: бархатная тулья лоснилась от грязи, мех повытерся.
Но узнал он, узнал эту шапку дворский — воевода князя Галицкого! Узнал этого надменного ба́тыря и понял, что перед ним — смерть.
Мгновенно увиделось ему, внутренним оком, всё, что связано было и с этой шапкой, и с этим человеком.
...На ступенях высокого княжеского крыльца стоит молодой наглый татарин-гонец в запылённой одежде и, покалывая пайцзу, кричит и рвётся в хоромы. Дворский осаживает и пристыжает его: поношением для князя, для Даниила Романовича, будет, если ханский гонец предстанет перед его светлые очи, не переодевшись с дороги!.. И сколько ни кричал, как ни ломился ба́тырь, а таки заставили его переодеться, переобуться и шапку и кафтан принять в подарок!..
Дворский признал эту шапку.
«Ведь вот же судьба где погибнуть!» — подумал дворский.
Татарин ударил его сперва шапкою по лицу, затем изо всей силы кулаком.
Дворский закрылся руками и, обливаясь кровью, упал. Когда он поднялся, пошатываясь, то уже целая толпа татар стояла вкруг него.