Пирс сломался под гнётом аргументов, однако вызвался быть провожатым хотя бы до стадиона; Маркос порывался тоже составить компанию, но из ниоткуда возник глава семейства Оливейра и резонно заметил, что для сопровождения леди довольно и одного мужчины, а на кухне полно работы, и сама она себя не сделает. Мальчишка согласился – вроде бы спокойно, однако взгляд Пирсу достался уж слишком сумрачный.
– Продолжай в том же духе – и заработаешь врага, – шепнула Тина уже на улице.
Пирс рефлекторно ослабил узел шейного платка и отшутился:
– О чём речь, Тин-Тин? Все, кто собирает на том же поле те же прекрасные цветы, – мои естественные соперники, и чем раньше юноша поймёт это, тем больше пользы извлечёт.
– Если он окажется глупее собственных комплексов, я сильно разочаруюсь, – добавила Уиллоу.
– Комплексов? – не поняла Тина.
Девчонка резко прибавила скорости и вздёрнула руль, чтобы въехать на бордюр; велосипед задребезжал, как рыцарская кляча в полной сбруе.
– Очаровательный хрупкий блондин или типа того. Он-то ещё надеется вырасти, наивный… Ладно, чего объяснять, сама скоро поймёшь.
У стадиона Пирс распрощался, но долго потом смотрел им вслед. Только он – больше ничьи взгляды не смущали ночной покой Лоундейла.
А между тем город после дождя невообразимо похорошел. Небо вознеслось оглушительно высоко – взглянешь на звёзды, мерцающие в бездне, и голова закружится. Листва и ветви влажно поблёскивали и источали особый, майский аромат свежести и жизни, который через месяц уже должен был смениться суховатым, пыльным запахом выжаренной солнцем земли. Тина любила лето – тепло, свет, изобилие, праздность и негу, но вот это ощущение чуда где-то рядом – гораздо, гораздо больше.
У каменного моста Уиллоу вдруг скорчила заговорщическую гримасу из разряда «у-меня-есть-идея», бросила велосипед и спустилась на берег, к ивовым зарослям. Поболтала руками в воде, шепча что-то ласковое, – и вернулась.
– Вот, – гордо продемонстрировала она улов, два тонких голых ивовых прутика. – Должно получиться, хотя я не уверена, никогда этого не делала.
В ушах слегка зазвенело – как бывало в детстве, в сумрачном саду за домом, под волшебной древней вишней; когда Тина повзрослела, дерево стало просто старым, без чудес.
– Что ты собираешься делать? – хрипло спросила она.
– Увидишь, – загадочно выгнула брови Уиллоу и, сжав веточки губами, вскочила на велосипед.
На холм она забралась гораздо быстрее Тины и пристроила своего дряхлого железного коня под навесом крыльца.
– Тебе лопату не дать? – выпалила Тина, когда добежала до собственного дома и застала её за порчей имущества: Уиллоу ковырялась в клумбе у порога. – Или хотя бы острый совок?
– Не-а, я уже, – сосредоточенно откликнулась девчонка и отползла в сторону, демонстрируя результат своих трудов – прутик, врытый в землю почти до половины.
Тина присела рядом на корточки.
– Думаешь, приживётся?
– А то, – вздохнула Уиллоу и прикоснулась к веточке перепачканными пальцами – нежно, с болезненным состраданием. – Ивы очень живучие. А эти вообще в своё время даже умереть толком не смогли… У тебя есть ваза? – поинтересовалась она вдруг, наставив на Тину вторую ветку, как волшебную палочку. – Хорошо бы её в твоей спальне поставить.
Ваза нашлась, и не одна. Пока Уиллоу разглядывала во все глаза фамильную коллекцию хрусталя, Тина попыталась задать несколько наводящих вопросов – о реке, об ивах и той давней «игре» с Кёнвальдом, но добилась только лаконичного «потом» и на время смирилась. Ивовый прутик поселился на подоконнике – в высоком, слегка изогнутом роге из хрустального стекла; кошки во главе с Королевой привередливо обнюхали новый элемент декора, сочли его негодным в пищу и утратили интерес.
Уиллоу обосновалась в комнате напротив, не устояв перед огромной двуспальной кроватью и подборкой морских книг, вольготно расположившихся в шкафу-витрине. Тканевые переплёты, кожаные, деревянные, украшенные вышивкой и инкрустацией; толстые по сравнению с современными изданиями страницы, запах старой-старой бумаги, изысканные закладки-хлястики из шёлка, из атласа, расписного пергамента… И под каждой обложкой – истории о неверных глубинах, об отважных капитанах и о необитаемых островах, где человечьи черепа в гротах напоминают о мрачном прошлом.
– Кому это раньше принадлежало?
Тина подошла к бюро, покрытому пылью – в последний раз тряпка и пылесос нарушали покой спальни года два назад, – и взяла чёрно-белое фото в массивной медной рамке. Чуть вытянутый овал лица, большие удивлённые глаза, чётко обозначенные скулы, толстая коса через плечо, кружевная блуза под горло – почти как доспех.
– Моей двоюродной прабабке, Селестине Мэйнард. Говорили, что я на неё похожа, с самого рождения, и дед даже настаивал на том, чтобы меня назвали в её честь.
Уиллоу отдёрнула пальцы от стеклянной витрины, точно обжёгшись.
– Почему передумали?
– Селестина Мэйнард умерла молодой, – пожала Тина плечами. – Вышла замуж за морского офицера и через год утонула с ним – на прогулочном катере где-то на курорте. Очень глупо.
Она положила рамку на бюро, фотографией вниз; бабкин взгляд был слишком открытым, счастливым, предвкушающим долгую, полную невероятных приключений жизнь. Уиллоу отошла от витрины на шаг, другой, крутанулась на месте – и, раскинув руки, рухнула на кровать, вздымая клубы пыли.
– Если задуматься, то тебя всё равно в какой-то мере назвали в честь неё… Надеюсь, в честь её счастливой части. А мою маму звали Кейн. А бабку – Лили, её сестру – Иви, а их мать – Уиллоу. Видишь закономерность?
Тина закрыла глаза; на обратной стороне век, словно в проекторе, вспыхнул образ: тенистый берег, чёрная вода и белые кувшинки, поваленные стволы, увитые плющом, шелестящий тростник, согбенные ивы…
– Кажется, да.
– Мы всегда были у реки, – вздохнула девчонка и зажмурилась. – Надо же, спать хочется. Сто лет такого не случалось.
Пока они перестелили постель и с мокрыми тряпками пробежались по комнате, изничтожая пыль, уже пробило полночь. Сил хватило только на то, чтобы доползти в ванную и умыться. Двери спален так и остались открытыми – друг напротив друга, так, что ветер вольготно гулял по дому, влетая в одно распахнутое окно и вылетая через другое. Занавески колыхались, отбрасывая тени.
Ночью Тина проснулась – или ей показалось, что она проснулась. Комната была залита лунным светом, холодным и мокрым, как ливень, и шелестящим, как ивовые ветви у реки; на подоконнике сидела Уиллоу, свесив ноги наружу, а рядом с ней, привалившись плечом, – светловолосая молодая женщина, гибкая, в почти что прозрачном белом платье.
– Спи, – сказала Уиллоу, не оборачиваясь, и задрала голову, подставляя шею голодной луне. – Это у меня бессонница, а ты спи.
И Тина послушалась. Утром девчонка проснулась на целый час раньше и унеслась развозить газеты. Но к завтраку вернулась – голодная, бодрая, с синяками под глазами. Дом-с-репутацией давно не видел столько веселья, не слышал смеха. Потом они разбежались в разные стороны – в школу и в библиотеку; никто не сказал: «Увидимся вечером, здесь же», но это подразумевалось, и Тина прикидывала, в какой бы супермаркет завернуть после работы, потому что еды в холодильнике явно не хватало на двоих – а может, и на троих, если учесть, что Маркос наверняка завернёт к подружке после уроков.
Пирс сразу, как пришёл, засел в реставраторской, но не с очередной пациенткой, страдающей разрывом страниц и надломом обложки, а с библиотечным каталогом. Когда Фогг и Корнуолл заняли привычные места и расставили шахматы, Тина выждала некоторое время для приличия, а затем направилась к стеллажу, где хранились подшивки газет, и начала пролистывать подряд, постепенно углубляясь в прошлое. В основном обращала внимание на письма с историями читателей, криминальную хронику и раздел с мистическими происшествиями, но иногда в разделе объявлений попадалось такое, от чего волосы дыбом становились.
«Ищу работу: ритуальные услуги, консультация по надгробным сооружениям; расширение клиентской базы, поиск новых клиентов; работа с наработанными клиентами. При необходимости ведение переговоров с клиентами, выезд на встречи».
Она дважды перечитала объявление, прежде чем сообразила, что под клиентами подразумеваются не мертвецы, а родственники и близкие усопших, но по хребту всё равно пробежал холодок. Некоторые заметки были явно шуточными – как, например, хэллоуинская статья об Одноногом Джоне-Прыгуне, якобы замеченном на окраине Лоундейла. Другие навевали жуть: оживающие ночью деревья у реки, стенающие души утопленниц, убийца детей, обитающий в омуте… Что из этого было правдой, что выдумкой – знал разве что сам Кёнвальд, но знаков он не подавал.
Одна из статей пятнадцатилетней давности была озаглавлена вульгарно: «Мой потрясный любовник живёт в реке». Перед текстом красовалась фотография готического вида толстушки. Тина пробежала глазами начало, перескочила в середину, попала аккурат на описание ласк «холодного любовника» и спешно захлопнула подборку.
– Какой бред, – с чувством произнесла она, глядя поверх стойки на солнце, сочащееся сквозь жалюзи. – Неужели такие дамочки в его вкусе?
Со стороны реставраторской закашлялись. Тина обернулась, ожидая увидеть Пирса, но тот обнаружился в подсобке, у микроволновки; он сосредоточенно выставлял режим, намереваясь разогреть очередную порцию зловонной капусты, и никаких признаков простуды или аллергии не проявлял.
«Наверное, показалось».
Ту газету с непристойной статьёй она больше не открывала, но искать подходящие материалы продолжила. И через некоторое время поняла, что одно объявление, короткое и неброское, повторялось из года в год, из газеты в газету в незначительных вариациях.
«Белые камни».
«Ищу белые камни, кости».
«Камни для реки».
«Ищу кости города».
Но чаще всего оно состояло из одного-единственного слова, обведённого траурной рамкой: «КАМНИ».