Кёнвальд сощурился, мгновенно переставая изображать влюблённого дурака.
– В общих чертах. Сталкиваешь одну костяшку – и остальные падают по цепочке.
– Ну да. Все, сколько бы их ни было. – Тина потёрлась щекой о плечо и замерла, чувствуя себя невероятно уязвимой. – Вокруг меня всё рассыпается. Пирс, работа, моя жизнь, даже представления о себе… И я никак не могу понять, в какой момент всё пошло не так. И какую костяшку надо вытащить, чтобы это бесконечное разрушение прекратилось.
Маркос как-то совершенно по-детски вскрикнул; шоколад зашипел, переливаясь через край. Запахло горелым. Уиллоу захохотала, замахала руками, приговаривая: «Снимай скорей, снимай скорей!» Королева, самая смелая, принюхивалась к шоколадным каплям на полу, но попробовать не рисковала.
Кёнвальд молчал. Взгляд его потускнел, словно был обращён внутрь – или на очень-очень давние события.
– Забудь, – вздохнула Тина. – Говорят, что можно опьянеть от усталости и стресса – со мной, видимо, именно это и произошло. А выудить смысл из пьяной болтовни… – Она склонилась к нему, подтянула к себе за плечо и шепнула прямо в ухо: – Я люблю тебя. Очень-очень сильно люблю. Будь, пожалуйста. Хорошо?
Он вздрогнул, а потом обернулся, широко распахнув глаза, обрамлённые ресницами, – синий омут, белый иней. Двинулся вперёд, положив руку ей на затылок – то ли сказать что-то, то ли просто поцеловать, но потом замер на середине движения, не то переполненный чувством, не то опустошённый.
…горячий шоколад, несмотря на все трудности и приключения, получился удивительный. Острый, как адское зелье, – но вкусный.
Подростков устроили ночевать в двух комнатах по соседству. Уиллоу – в облюбованной ею спальне Селестины Мэйнард, Маркоса – в кабинете, благо диван там был на загляденье, широкий и комфортный. Кёнвальд со смехом отказался от личной комнаты, сославшись на то, что-де реке не обязательно спать каждую ночь, и обосновался в кресле рядом с Тининой кроватью. Но потом, разумеется, перебрался на кровать и тоже задремал – уж слишком умиротворяюще действовало слитное кошачье мурлыканье из всех углов.
Прайд, оказывается, гостей любил.
За два часа до рассвета в спальню ворвалась Уиллоу – заплаканная, перепуганная вусмерть. Она проползла на четвереньках по Кёнвальду, блаженно вытянувшемуся под одеялом, и принялась трясти Тину за плечи:
– Проснись! Ну проснись, пожалуйста!
Кённа с невнятной бранью сел, потирая отдавленные конечности. А Тина разлепила глаза с трудом:
– Что случилось?
Уиллоу бессильно повалилась лицом в подушку и всхлипнула.
– Мне приснилось, что ты лежишь на дне реки. С головой. И не дышишь.
Её с трудом удалось успокоить. На шум подтянулся Маркос, сонно оценил обстановку и ушёл, чтобы вернуться через пару минут со стаканом воды. Тогда наконец-то ненадолго стало тише, если не считать завываний ветра за окном, безжалостно треплющего старые яблони и вишни. Тина сидела, подогнув под себя ноги и закутавшись в одеяло, и старательно не думала о том, что каждый раз после снов Уиллоу происходило что-то чудовищное, причём по нарастающей. Первое столкновение с Доу, его бегство из морга, полноценная битва на развалинах «Перевозок Брайта» и, как апогей, ловушка в «Тёмной стороне».
Точнее, прежде это казалось апогеем. А сейчас…
«В тот раз ей приснилось, что я стою по шею в воде. А теперь я мёртвая лежу на дне».
– Что ты думаешь обо всём этом? – спросила Тина вслух, чтобы не запугать себя окончательно.
Кёнвальд погладил Уиллоу по волосам и улыбнулся, заранее смягчая последующие слова:
– Думаю, что сны молодой колдуньи – не пустышка, от которой можно беспечно отмахнуться. Но главная опасность в том, что их легко истолковать неверно. Только тот, кто увидел пророческий сон, способен объяснить его, никто посторонний не справится, даже Эйлахан за это не брался. – И он снова ласково провёл ладонью Уиллоу по всклокоченным волосам. – Не буду философствовать и сбивать тебя с толку, но кое-что посоветую. Разумеется, первое толкование, которое придёт в голову, – самое страшное, но только потому, что люди зачастую склонны предполагать худшее. Испугаться, заранее пережить и оплакать худшее – это словно попытаться уговорить судьбу не воплощать видение в жизнь. Но так дар предвидения не работает, – добавил он и вдруг щёлкнул девчонку по лбу. От неожиданности та даже всхлипывать перестала. – Не цепляйся сразу за самый страшный вариант. Задай себе вопросы: что ты чувствовала во сне? Тебе было спокойно или страшно? Почему именно река, что она значит для тебя? Как выглядела Тина, как была она одета?
Уиллоу призадумалась.
– Ну, я…
– Тс-с, – с усмешкой приложил он палец к её губам, призывая к молчанию. – Про себя. И постепенно, не торопясь. Поразмысли хорошенько, скажем, дня два и тогда уже дай ответ. Договорились?
Та кивнула, словно зачарованная.
А у Тины сердце кольнуло.
Слишком близки они были в тот момент – угловатая юная колдунья и её древний учитель; и никому не находилось места подле них, пока шёл урок.
«Их связывают узы, которых между нами нет». У девчонки было и ещё кое-что, чем Тина не обладала… или, точнее сказать, то, что она давно оставила позади.
Школьные будни.
– Экзамен! Последний, по литературе! – завопила Уиллоу в восемь утра, с грохотом бросив у порога велик, и ворвалась в кухню, оглушительно топоча. – Через час! Я думала, повторю немного, перед тем как уходить, но цепь капитально соскочила! Дурацкая цепь! Я еле успела газеты развезти… А чего это вы, не спите уже?
На полчаса раньше Уиллоу имела все шансы во второй раз выдернуть из постелей обитателей дома-с-репутацией, но это уже успел сделать другой представитель семьи Саммерсов. И потому теперь Тина, Кёнвальд и Маркос мирно завтракали в окружении сытых кошек.
– Спали, – спокойно ответил речной колдун, подкладывая себе оладий. – Пока твой почтенный отец не заявился сюда и не попытался выбить дверь собственной головой.
Девчонка опешила.
– Зачем?
– Тебя искал, что же ещё, – философски пожала плечами Тина. – Ты, вероятно, по чистой случайности забыла его предупредить, что не собираешься ночевать дома.
Уиллоу помрачнела и плюхнулась на ближайший стул, подворачивая под себя ноги.
– Ну и пускай. Я вообще с ним не разговариваю. Во-первых, его опять с работы выпихнули. Во-вторых, он выкинул мамины туфли. Я их хранила, хранила… Может, для выпускного, не знаю. А он взял и выкинул. Дурак.
Кёнвальд, к его чести, никак не прокомментировал этот выплеск, хотя наверняка мог бы сказать многое. И Тина тоже – например, о том, как переполошил всех шум с утра пораньше или как неприятно было выслушивать брань пополам с заискивающими просьбами «вернуть мелкую паскуду взад».
«Да девять из десяти подростков давно сбежали бы из дома, – напомнила она себе. – А Уиллоу осталась. И зарабатывает на двоих».
– Садись и позавтракай, – улыбнулась Тина, задвигая нотации подальше. – А об экзаменах не беспокойся. Если кто в вашей школе и разбирается в литературе, так это ты.
Уиллоу повеселела.
– Ну да. Училка только Диккенса и читала, по-моему. И до сих пор уверена, что Мервин Пик – это какой-то голливудский актёр.
– Вот и прекрасно, – подытожила Тина. – Сдашь последний экзамен – устроим вечеринку. Ты ведь тоже уже почти разделался, да? – обернулась она к Маркосу.
Он гордо вздёрнул подбородок:
– Настоящий мужчина всегда сначала разбирается с делами… – Брови у Кёнвальда выразительно поехали вверх, и мальчишка быстро вывернулся: – У младших классов раньше экзамены заканчиваются, так что я всё уже. Семьдесят четыре балла, никогда столько не было, – похвастался он, не удержавшись.
– Учись, – кивнул Кённа совершенно серьёзно. – Настоящий колдун должен идти в ногу со временем, не погрязая в невежестве… это, впрочем, каждого касается, кто претендует на звание кого-то настоящего, за исключением настоящих болванов. А ты не торопись, – обратился он к спешно набивающей желудок Уиллоу. – Я помогу тебе срезать путь до школы, благо мне самому нужно в ту сторону.
– В школу, чтобы не погрязнуть в невежестве? – вкрадчиво поинтересовалась девчонка. Ложка вырвалась у неё из руки и стукнула по лбу, оставляя отпечаток шоколадного соуса. – Ай! За что?
Кёнвальд вздохнул.
– Видимо, за дерзость. – Он шевельнул пальцем, и вслед за ложкой взвилась из стопки салфетка, принимаясь бабочкой порхать вокруг испачканного лба. – Не вертись, а то волосы испачкаешь… Я нашёл следы последней семьи вассалов. В основной ветви Маккоев ни капли старой крови не осталось, зато она есть у младшей линии.
Тина поперхнулась глотком кофе, вспомнив рыжее, коротко стриженное существо неопределённой гендерной принадлежности.
– О’Райли?
Предположение попало в точку.
Правда, новости Кённа сообщил не слишком весёлые. От проклятия Маккои пострадали, скорее всего, первыми; род практически угас ещё до войны. Оставался то один человек в линии, то двое… Нынешняя «глава семьи», Элиза Маккой, фактически приходилась тому, изначальному, вассалу совершенно чужим человеком: она была ребёнком от первого брака, и хотя мистер Маккой в своё время удочерил её, она не унаследовала ни крови, ни обязательств… ни проклятий.
А вот её единоутробная сестра Хлоя – да.
Она даже до двадцати не дотянула – ещё в старших классах запала на рыжего соседского парня, забеременела и произвела на свет дочку. Парень полгода морочил Хлое голову, даже охотно позволил взять ребёнку его фамилию, потом уехал в столицу, якобы учиться, и бесследно пропал – скорее всего, не пожелал платить за содержание девочки. Хлоя промаялась пару лет, вроде бы даже наладила жизнь и быт, но в один далеко не прекрасный день вышла из квартиры – в окно четвёртого этажа.
Пэг взяла на воспитание тётка.
– Добрые, бескорыстные поступки – само по себе мощное колдовство, – ровным голосом произнёс Кённа, откинувшись на спинку. На коленях у него дремала маленькая чёрная Норна, урча, словно древний самолётный двигатель. – Поэтому проклятие ослабело. Пэг О’Райли сейчас похожа на статуэтку, опутанную лохмотьями паутины, – вот что осталось от колдовства старого хозяина реки благодаря чистому, любящему сердцу Элизы Маккой, которая воспитала племянницу, будто собственную дочь. Всё, что мне нужно, – счистить с Пэг остатки мусора… и снять с её вертлявой шеи удавку безбрачия, иначе род пресечётся самым естественным образом, – вздохнул он. – Так что сегодня на дежурстве она встретит очаровательного незнакомца, который пригласит её на свидание. Будет развешивать ей романтическую лапшу по ушам и счищать с них же застарелый колдовской сор.