Я подошла и увидела засос.
— Е-мое, как я на работу завтра пойду?
— Кто это тебя так?
— Придурок один, присосался вчера, как пиявка, еле отодрала.
— У вас было?
— Ты чего! Нет, конечно. Я сбежала, на фиг надо.
— А расскажи, что там интересного на пьянке было?
— Что там может быть интересного? Все нажрались и попадали в ставок.
— И ты?
— И я.
— Вот так элита! — Зою немного задевало, что меня удостоили чести выпивать с начальством.
— Знаешь, кого я видела в пятницу? — Мне хотелось поменять направление разговора.
— Кого?
— Монгола! Заходит, такой, в кабинет, я чуть в штаны не наложила, думаю, вдруг узнает.
— Не узнал?
— Нет вроде.
— Мне Хилый говорил, что он снова на поселке стал мелькать, вроде из бегов вернулся.
— Он в бегах был?
— Он в Шахтерской ментовке по одному делу проходил как свидетель, но могло оказаться, что он и соучастник, вот он и слинял. Сейчас вроде все утряслось. А что он на шахте делал?
— На работу устраивался, горнорабочим.
— Монгол? Горнорабочим? Даже не верится…
— Ты думаешь, он в шахту полезет? Будет «подснежником» на участке.
— А, понятно. Я слышала, что он часто у Таньки Шумейко ошивается.
— У них роман?
— А я почем знаю? Что это ты Монголом интересуешься? Хочешь, чтобы он тебе снова нос расквасил?
— Я не Монголом интересуюсь, а Танькой. Хочу костюмчик летний в долг взять, она недавно в Турцию ездила, тряпья навезла. Давай сходим, посмотрим?
— Давай, — согласилась Зоя.
— Сегодня вечером!
— Не. Я сегодня не могу, мы с мамкой идем картошку полоть. Я обещала.
— Тогда завтра, после работы.
Мать со мной не разговаривала. Когда я вернулась от Зои, она оделась и куда-то ушла, а я принялась рыться в шкафу. Если Монгол ошивается у Шумейко, мы можем его там застать. После вчерашних приключений моя тарлатановая накидка стала похожа на рыболовную сеть, наловившую россыпь мелкого мусора, и пахло от нее не духами «Магнолия», а лягушками. Но черный чехол остался цел и невредим. Я надела его и стала размышлять. Первым делом мне нужно было прикрыть засос на шее. Для этого подошел бы легкий шарфик. Я откопала шелковый отрез, который еще в школьные годы мама покупала для шитья новогоднего костюма. На нежно-лиловом фоне яркими мазками выделялись зигзагообразные полосы разных цветов и оттенков. Наш класс на утреннике исполнял композицию «Дружба народов», где вокруг елки кружились представители союзных республик. Я была узбечкой.
Из оставшегося куска я выкроила узкий длинный шарф. Набросила на шею. Наряд заиграл, но напрашивалось еще одно яркое пятно. Выкроила пояс. Стало еще интересней. Но все же чего-то не хватало. Я шаманила несколько часов, кроила, вырезала, строчила, и к вечеру помимо шарфика и пояса у меня были обтянутые этой же тканью клипсы, браслет и сумочка-клатч. Обтянуть старые вещи тканью мне помогла брошюра «Новая жизнь старых вещей», которую мне, зная, что я занимаюсь рукоделием, подарил Дед Мороз за участие в композиции «Дружба народов» на том самом утреннике.
Когда я вертелась перед зеркалом, оценивая результат, из гостей вернулась мать.
— Опять праздник намечается? — грустно спросила она.
— С чего ты взяла?
— Наряды шьешь.
— Ходить не в чем.
— Зачем ты так напилась? Стыдоба.
— Ой, ма, проехали.
— Замуж тебе нужно.
— За кого?
— Вот был же у тебя Валера, хороший парень…
— Ма, ну хватит, одно и то же…
— Ко мне в аптеку заходила твоя начальница, Коломыкина, говорит, что Кирилл из отдела нормирования за тобой ухаживает.
— Ой, ма, он же дэцельный.
— Какой?
— Маленький! Он ростом ниже меня!
— Ну и что. Шурик тоже ниже меня.
— Толку от твоего Шурика…
— Тебе нужно выходить замуж.
— Не за Кирилла же.
— Хороший парень, из приличной семьи…
— Ма, отстань.
— Мне сказали, что неделю назад ты в машину к какому-то мужику садилась…
— Да я просто на остановке стояла, меня подвез один с шахты!
— Вчера пришла чуть живая. Что дальше будет? Заработаешь дурную славу, кому ты нужна будешь?
— Ма, давай закроем тему, меня уже тошнит от этих разговоров!
— Тебя всегда тошнит от нормальных разговоров.
— Разве это нормальные разговоры? Замуж нужно выходить по любви, мама.
— Какая любовь? У кого она есть, любовь? Кто ее видел, эту любовь?
Я сняла платье и пошла в ванную выстирывать из него запах камышей. Закончив, повесила на балконе, чтобы до утра высохло на теплом ветру.
Глава 13
— Ух ты! Вот это прикид! У Шумейко купила?
— Я сама себе Шумейко! Ловкость рук — и никакого мошенничества.
— И сумочку сама?
— И сумочку.
— И клипсы с браслетом?
— Я их просто тканью обтянула…
— Ну, ты мастерица…
Я стояла посреди кабинета, как новогодняя елка, Аллочка ходила вокруг меня, по-детски вскидывая руки. Мы пришли на работу раньше других, но не спешили садиться за калькуляторы. Аллочка сходила в комбинат за водой и включила чайник. В кабинет зашла чем-то обеспокоенная Галина Петровна, бросила сумку на стул и стремительно вышла.
— Что это с ней, даже не поздоровалась…
Я пожала плечами.
— Расскажи, как вы в субботу погуляли.
— Не спрашивай! — Я пощелкала пальцем по че-люсти.
— Напилась?
— Полный аут.
— А начальница?
— Не знаю, я раньше ушла.
В кабинет снова вошла Галина Петровна.
— Хилобок пропал, — сказала она, садясь за свой стол.
— Как пропал? — спросила Аллочка.
— После пикника не вернулся домой. Его нет вторые сутки. Ирка всю милицию на ноги поставила, прочесали лес, ставок — ничего.
У меня все замерло внутри.
— А ты куда пропала в субботу? — спросила начальница.
— Домой ушла. Мне было плохо.
— Да уж, хорошего мало… Двое детей без отца остались…
У меня громко застучало сердце, я боялась, что коллеги услышат его стук.
— А что милиция говорит? — спросила Аллочка.
— Предполагают, что утонул. Все ж понажирались и давай лезть в воду. Пора прекращать эти массовые гуляния.
Зазвонил телефон. Галина Петровна подняла трубку. Через мгновение ее лицо вытянулось. Она посмотрела на меня так, словно перед ней сидел дух Есенина.
— Тебя Тетекин вызывает. Разговор у него к тебе.
Меня бросило в жар. Пол шатался под ногами, стены проплывали мимо медленными волнами. Пока шла от расчетного отдела до кабинета заместителя директора по производству, успела несколько раз умереть и воскреснуть. Я решила, что кто-то видел, как я уходила с пикника в обнимку с Хилобком, и готовилась к тяжелому разговору.
Постучала.
— Войдите! — послышалось из кабинета.
Вошла и поздоровалась.
— Вызывали?
— Садись, — Тетекин указал на стул, стоящий возле рабочего стола.
Села.
— Какая же ты красивая…
Я чуть не упала от неожиданности.
— Ты меня боишься?
Я опустила глаза.
— Почему ты убежала в субботу?
— Мне было плохо, — с трудом выговорила я.
— А почему плакала?
— Мне было плохо, — повторила я.
— Что случилось?
Внутри защемило, словно огромная невидимая рука пыталась раздавить меня, как грецкий орех.
— Тебя кто-то обидел? Это ведь я пригласил тебя на праздник, и теперь мне неловко, что с тобой случилось что-то нехорошее.
Рука сделала свое дело. Скорлупа треснула, из прорех хлынуло мое горе.
Владимир Андреевич засуетился, полез в карман брюк, достал белоснежный платок и подошел ко мне. Чуть согнувшись, он вытирал душистым ситцем мое лицо, затем поднял меня, прижал к себе и стал целовать слезы.
В этот момент в кабинет постучали. Он отпрянул, потом засмущался из-за этой своей первой реакции, улыбнулся, сунул в руку платок и тихо сказал:
— Не плачь больше. Мы с тобой еще поговорим, хорошо?
Я пошла к выходу, а он сел за стол и крикнул:
— Войдите!
Я выскользнула, а вместо меня в кабинет вошел высокий серьезный человек в милицейской форме. Я тихо плыла в свой кабинет по самому дну комбината и, как испуганная рыбешка, шарахалась от каждого встречного. Ах, мама, мамочка. А ты говорила, что нет любви.
Весь день коллеги говорили о пропавшем Хилобке. Милиционер, которого я видела у Тетекина, ходил по шахте, разговаривал со свидетелями. Под конец рабочего дня начальница озадачила меня. Она сказала, что Ирина, жена Хилобка, якобы наняла экстрасенса, который приедет в поселок и с помощью ясновидения попробует выяснить, что случилось с Павлом Ивановичем, жив он или нет. Я весь день сосредоточенно обсчитывала ведомости, молилась, чтобы эти слухи оказались пустой болтовней, и время от времени подносила к лицу платок, пахнущий Владимиром Андреевичем. Ах, мама, мамочка.
Без пяти минут три за мной зашла Зоя, и мы отправились смотреть шмотки. Танька Шумейко жила в частном доме. По дороге я попросила Зою разузнать, часто ли и в какие дни бывает у Шумейко Монгол, для того якобы, чтобы не напороться на неприятности и обходить его десятой дорогой, если вдруг не найду сейчас подходящую вещь и вынуждена буду приходить к Таньке еще не раз. Мы нажали кнопку на калитке, и вскоре вышла хозяйка в спортивных шортах, темной майке, с перепачканными мукой руками. Таньке было около тридцати. Она была невысокая и пышная, словно выпеченная из теста. Круглое лицо-блинчик, нос-пончик, губки-бублики. Груди-пирожки, рубенсовский животик, ягодицы-булочки. Пережженные пергидролем волосы собраны на макушке в раскидистую пальму. Я сказала, что хочу посмотреть вещи, она провела нас в дом.
Кухня у Таньки была просторная. Возле окна стоял стол-тумба, на котором Танька лепила пельмени. На противоположной стороне — печь-пролетка, в летнее время застланная клеенкой и заставленная пустыми банками. Дальше — пенал для посуды, старый сервант, обеденный стол, окруженный несколькими табуретками, — вот и все убранство.
В углу за шторами прятались две двери. В одну из них провела меня хозяйка. Это была гостиная. Она вся была завалена товаром. На полу стояли сумки с барахлом, на диване, на креслах и стульях кучами были навалены турецкие одежки.