е его не отдам!
— Да, нет… В смысле, да… В смысле, нет, все так! — Я смущенно рассмеялась.
— Я тебе напишу адрес, квартира находится в Александровке, это недалеко. Была там когда-нибудь?
— Конечно, у меня там папа живет…
Владимир Андреевич встал, заправил выбившуюся рубашку и пошел к столу. Из верхнего кармана достал ручку и небольшой листок для записей, сел за стол, склонился над запиской.
— Вот, — сказал он, протягивая мне листок с завернутым в него ключом, — здесь все написано. Откроешь дверь и жди меня, я после восьми подъеду… Ты сможешь остаться на ночь?
Я смущенно пожала плечами.
— Что ты пьешь? — спросил Владимир Андреевич.
Я снова пожала плечами:
— Вино, шампанское… не знаю… лишь бы не водку.
— И шоколад?
— Нет, фрукты.
В кабинете на столе зазвонил телефон.
— Это внутренний, по нему только директор звонит, все, я ушел в работу, до встречи вечером…
Он снова обнял меня, поцеловал в губы и помчался утихомиривать телефон. Я собрала разбросанные документы и тихо, на цыпочках, чтобы не стучали каблуки, вышла из кабинета. Пока шла в свой отдел, читала записку, написанную затейливым почерком с завитушками: «Улица Брайляна, дом 18, кВ. 7! 20.00!» Почему-то в сокращенном слове «кв» большая буква «в», и эти милые восклицательные знаки, похожие на распрямляющиеся зигзаги.
— А-ха-ха! Еще одна праздношатающаяся! — Этими словами встретила меня Аллочка.
— А ну-ка пиши объяснительную, где была! И-хи-хи! — подхватила Галина Петровна.
— И на стол директору! — грозно завершила Марья Семеновна.
Я только вынырнула из сладкого сиропа, в который погрузил меня мой возлюбленный, и слушала бред, который несли мои женщины, пытаясь понять, не узнали ли они случайно, что только что произошло между мной и Тетекиным.
— Почему это я праздношатающаяся? — начала я осторожно. — Я усердный работник расчетного отдела, который проводил профессиональное расследование, пытаясь выяснить причины…
— И-хи-хи, — заржала Галина Петровна. — Ну что, выяснила?
— Неизвестная сумма, которая пришла на корреспондентский счет, — это плата населения за электроэнергию, а ее провели в банке как за отгрузку, вот и началась катавасия, там уже разобрались… — Ответ был у меня заготовлен заранее, я знала, что никто не будет перепроверять.
— А у нас тут директор с ума сошел, увидел Аллочку в рабочее время в аптеке и заставил писать объяснительную.
— Написала? — спросила я у Аллочки.
— Ага! Написала, что у меня критические дни и мне срочно понадобились прокладки…
— Чего это он на тебя взъелся? Ты же его любимицей была? «Алка! Дай за сиську подержаться!» — скопировала я интонацию директора.
— Вот и взъелся, что не дала, — заключила Галина Петровна.
Весь рабочий день я провела в сладкой дреме; мои мысли были далеки от бухгалтерских проводок, я витала в квартире номер семь по улице Брайляна. Представляла, как все будет, несколько раз ныряла рукой в сумочку, проверяла, на месте ли ключ и записка, не привиделось ли мне все это.
После работы помчалась домой приводить себя в порядок. Принять душ — раз. Новое кружевное белье — два. Новая укладка, новый макияж — три. Платье мое коктейльное с летящим шарфиком — четыре. Лодочки-каблучки — пять. Да ноготок подкрасить, на котором лакированный уголок стерся, да прижать непослушный локон и лаком фыркнуть, чтобы лежал красиво, да за ушами подушить любимой «Магнолией». Я чувствовала себя невестой, которую готовят к венчанию, все это время в голове играла песня из той передачи о свадебных обрядах на Руси, которую мама смотрела на прошлой неделе:
В лунном сиянье снег серебрится,
Вдоль по дороге троечка мчится.
Динь-динь-динь, динь-динь-динь —
Колокольчик звенит,
Этот звон, этот звон
О любви говорит.
Я летела по поселку к остановке, ожидая встретить мать, она как раз в это время должна была возвращаться с работы. У меня для нее уже была заготовлена маленькая ложь: я собиралась сказать, что меня пригласила на день рождения подруга Катя и я, может быть, даже останусь у нее ночевать, если веселье затянется допоздна. Такая знакомая действительно существовала, я даже маме несколько раз о ней рассказывала, но мы были не так близки, чтобы приглашать друг друга на праздники; единственное, чего я боялась, чтобы мать не принялась меня уговаривать переночевать у отца, не стала звонить ему, давать указания, чтобы он меня проконтролировал.
Каблучки мои не стучали по асфальту, я, окрыленная, неслась над землей. С детских лет начало июня было любимой порой. В конце мая, после линейки, мы сдавали старые учебники и свысока смотрели на малолеток, которые тут же их раскладывали по сумкам. Родители мыли парты, снимали шторы, убирали цветы с подоконников, повсюду стоял запах краски. В начале июня у нас была отработка, мы пололи грядки на школьном участке. Эта работа не была утомительной, помахав тяпками, мы прерывались на перекус. Пили воду из пластиковых бутылок, жевали вареные яйца и бутерброды, угощали подруг и самых симпатичных мальчиков карамельками, хвастались друг перед другом первым красноватым загаром, который быстро прилипал к рукам. Анекдоты, шуточки, приколы — воздух был залит солнцем и радостью, а впереди — бескрайнее лето. Прямо как сейчас. Только вот с тяпкой на прополку я снова не пошла, мать будет пилить…
Вскоре я увидела ее. Она приближалась с большой сумкой, полной продуктов — после работы зашла в магазин. Она шла быстро, широким, размашистым шагом, резко выбрасывая в сторону свободную руку. Так она ходила, если куда-то опаздывала. Увидев меня, остановилась, чтобы отдышаться, и поставила у ног тяжелую сумку.
— Твоего отца в шахте привалило…
У меня внутри словно взорвался метан. Ребра задрожали, затрясся рот.
— Жив?!
— Вроде жив, говорят, по голове стукнуло, серьезное сотрясение.
— Он в больнице?
— Не знаю, позвони им.
— Я сейчас же к ним поеду!
Я направилась к остановке, но, пройдя совсем немного, вернулась, взяла у матери сумку и пошла к дому.
— Ты куда? — спросила мама.
— Тяжелая. Донесу.
Я летела на высоких скоростях, мать едва за мной поспевала. В подъезде я бросила сумку возле нашей двери и полетела вниз по ступенькам. Мать только поднималась:
— Ну что ты делаешь? Капуста вывалилась…
— Поднимешь свою капусту! Я к отцу!
— Ты останешься там ночевать?
Но я ей ничего не ответила, меня душили слезы.
Однажды мы с отцом ехали на машине, и внезапно забарахлил мотор. Мы остановились, вышли, отец открыл капот, погрузил руку во внутренность и сразу же отдернул, словно обжегся. Отец никогда не матерился при мне, а тут спокойно и твердо сказал «Блядь!» — большой палец правой руки был распорот, из раны обильным ручьем текла кровь. Чтобы не испачкать машину, он отставил раненую руку, заглянул в салон и достал целой рукой из бардачка медицинский клей. Отец выправил разорванное мясо, слепил подушечку пальца, словно пластилин, и залил рубцы клеем. Пока клей высыхал, отец оттер кровь, расползшуюся по руке, и пошел дальше ремонтировать машину. Вскоре мы завелись и поехали. И все. Ни слова о травмированной руке. Лишь изредка он поглядывал, не кровит ли заклеенное место.
Это, конечно, пустяк, ерунда, но в этой мелочи ярко проявилась одна из главных черт папиного характера — он никогда не говорил о своей боли. Мог, конечно, сказать «блядь!», но сразу заливал поврежденное место клеем, садился за руль и ехал дальше.
Я представляла, что увижу полуживого отца, с ног до головы обмотанного бинтами, пропитанными кровью. Эта жуткая картина стояла у меня в голове, пока я ехала в Александровку.
— Анечка приехала! — крикнула Эля, открыв дверь.
— Вот она и порежет картошку! — услышала я голос отца.
— Мы решили сделать окрошку, — сказала Эля. — А я страх как не люблю картошку резать, она к рукам противно липнет. Всегда папа резал, а сейчас ему вставать нельзя, вот мы и думаем: кто же нам картошку порежет?
Вообще-то мне полагалось не любить Элю, отец променял нас на нее, из-за нее распалась наша семья, но я не могла. Она была такой милой, дружелюбной, обаятельной. Эля умела и любила ухаживать за своим телом, и мы часто, закрывшись от папы в кухне, пили домашнее вино, обсуждая, какой ингредиент добавить в маску для бархатистости кожи, какой силуэт подчеркивает линию талии, какое упражнение делает пресс твердым. Я испытывала к ней искреннюю симпатию и скрывала от матери это чувство. Мне было неловко перед мамой за свою предательскую дружбу.
— Эля, что с папой? — спросила я тихо.
— Бандитская пуля, — усмехнулась Эля. — Заходи, он сам все расскажет.
Это папина любимая шутка. Какими бы сложными ни были рана, порез или ожог, на вопрос, что случилось, он всегда отвечал «бандитская пуля».
Отец лежал на диване в спортивных штанах и байковой рубашке, обложенный подушками, книгами и журналами. Его шея была закована в белоснежный гипсовый воротник, похожий на жабо средневекового дофина. Он держал пульт от телевизора и, поглядывая на экран, переключал каналы.
— Эля, где газета с программой? По «Интеру» футбол должен быть… Или я что-то путаю…
— Па, что случилось?
Я подошла и села рядом с ним. Он улыбнулся, на щеке блеснула его фирменная ямочка.
— Эля же сказала, бандитская пуля.
— Я серьезно!
— Если серьезно, то ничего серьезного. Полежу три недельки на диване, телик посмотрю.
— Пообещай мне, что никогда больше не спустишься в шахту!
— Обещаю. Ближайшие три недели не спущусь.
— И после больничного не спустишься!
— Так окрошки хочется. Поможешь Эле картошку порезать?
У меня перехватило дыхание, я вскочила и побежала в туалет. Санузел у них совмещенный, и я некоторое время сидела на крышке унитаза, включив воду и пытаясь утихомирить слезы. Как мне объяснить отцу опасность этой ситуации? Даже если бы я рассказала ему правду, он только бы посмеялся надо мной.