лнце! Свободы! И Ленин! Великий! Нам путь! Озарил!» «Кто его знает, может, и беременная… Ей уже под тридцать, пора ребеночка рожать…» Шесть, пять, четыре, три, два, один.
Я сорвалась с места и вылетела из кабинета. Неслась по коридорам, как комета, задыхаясь от собственного огня.
— А я тебя ждал… — сказал Тетекин, когда я ворвалась в его кабинет.
Я, не говоря ни слова, провернула ключ, как всегда торчащий в двери, подошла и села перед ним на стол, расставив ноги. Он опешил.
— Круто, — сказал он.
— Ты же хотел?
— Хотел…
Я спрыгнула со стола и села к нему на руки. Он принялся меня ласкать, но, когда его рука нырнула в трусики, я его остановила:
— Не здесь.
— Что ж ты меня мучаешь! То здесь, то не здесь…
— Пойдем сейчас со мной.
— Куда?
— В одно красивое место.
— У меня работа.
— Мы быстро.
— Что значит быстро? А ключ ты принесла?
— Зачем он тебе сейчас?
— А куда мы пойдем?
— Я же сказала, в одно красивое место. Либо сейчас, либо никогда, понял?
— Почему ты мне дерзишь?
— Извини, мне нехорошо…
— Что с тобой?
Я спрыгнула с его колен.
— Значит, так. Сейчас я выйду из комбината и пройду за автобусную остановку. Ты выходи следом за мной, но держи дистанцию. Не упускай меня из виду, но и не догоняй. Просто иди за мной, и все. Понял?
— Слушай, может, позже? Я жду звонок из объединения…
— Либо сейчас, либо никогда, — сказала я и вышла из кабинета.
За шахтной остановкой была тропинка — самый короткий путь на поляну. Я ждала Тетекина несколько минут, думала, он передумал идти за мной, но вскоре он появился. Я, не оглядываясь, пошла по пустырю. Возле первых зарослей обернулась. Он шел за мной. Я немного подождала, чтобы он не потерял меня из виду, и двинулась дальше. Тетекин догонял. Его светлая рубашка просматривалась сквозь кустарник. Как же я ненавидела его в тот момент! Если бы я могла превратиться в волчицу, я набросилась бы на него и разорвала горло. Ярость терзала меня, небо и земля перевернулись. Я пробиралась сквозь рухнувшие облака и чувствовала, как небо царапает меня своим грозовым воздухом.
Спустившись к ручью, я остановилась. Он подошел, вытирая лицо платком:
— Ну ты и бегаешь!
— У нас мало времени. Ты же говорил, тебе должны звонить из объединения…
— Я жалею, что пошел за тобой.
— Пошел же…
Когда мы добрались до места действия, я остановилась. Он приближался ко мне как-то неуверенно, боязливо. Как только он оказался рядом, я набросилась на него с кулаками. Махала руками и била по чему придется, приговаривая: «За Катю! За Мариуполь! За Катю! За Мариуполь!»
— Вот оно что, — сказал он и зашелся едким, сволочным смехом.
Потом схватил меня за талию, притянул к себе и стал целовать. Я дергалась, уворачивалась, пыталась оттолкнуть. Мне был противен его гадкий смех. Я вцепилась зубами в его нижнюю губу и почувствовала солоноватый вкус. Он вскрикнул и попытался меня оттолкнуть. Я, как взбесившаяся собака, рвала его плоть. Тогда он вскинул правую руку и выбросил кулак мне в висок. Потемнело в глазах. Я обмякла и сползла на траву. Пришла в себя, когда он срывал с меня белье и холодной рукой шарил по телу. Заметив, что я очнулась, заспешил, стал расстегивать ремень. Я попыталась освободиться, он навалился на меня всем весом. И тогда я собрала все силы и лбом боднула его в переносицу. Он вскрикнул и скатился с меня. Я вскочила. Он лежал на самом краю шурфа. Я налетела на него и столкнула в углубление. Бездна принимала его, чавкая и смакуя. Он погружался, с ужасом глядя вокруг себя.
В этот момент из меня хлынуло. Внезапная тошнота скрючила меня, я оказалась на четвереньках. Спазмы душили, и я выхаркивала на траву сгустки красноватой слизи — смесь своей слюны и его крови, которую успела высосать из разорванной губы. Казалось, что душа, сжавшись от ярости, желает вырваться из тела и остаться здесь, на краю обрыва, утонуть в лужице нашей смешанной боли.
Я села на траву, обхватила колени руками и зарыдала. Я выла, как волчица, кусая пальцы и запястья, мне хотелось, чтобы сердечная рана из грудной клетки переместилась на кожу и мясо. Минут тридцать я просидела на краю шурфа, глядя на него, как на морскую гладь, потом сорвала лопух, высморкалась и пошла домо-й.
Лес вокруг меня изменился, стал бумажным и низкорослым, верхушки деревьев едва достигали уровня груди. Я перестала быть человеком, превратилась в зверька из детского спектакля, пробирающегося сквозь игрушечный лес. Я бежала на месте, а бутафорские деревья и кусты пролетали мимо меня с целлофановым шелестом. Потом полетели маленькие одноэтажные дома, магазины и двухэтажки, чуть достигавшие колен. Очнулась я рядом со своим домом. Солнце заливало двор спокойным сладковатым светом. Когда я вошла в подъезд, рука автоматически потянулась за ключом, и тут я вспомнила, что оставила сумочку на работе.
Я вышла и увидела паркующуюся под кленом черную машину, а на переднем сиденье за рулем — Волошку. Рядом с ним сидел кто-то еще. Я подошла к машине, открыла дверь и плюхнулась на заднее сиденье. Второй оказался Трояном. Он повернулся ко мне, увидел мое лицо, скривился и полез в карман за платком.
— На, вытрись, вся морда грязная, — сказал он, протягивая белоснежный комок.
Я взяла платок, плюнула на него и размазала по лицу подсохшую кровь.
Волошка и Троян переглядывались и что-то друг другу пытались сказать взглядами.
— Что это у тебя с лицом? — спросил Волошка.
— Кровь, — ответила я.
Волошка взорвался своим фирменным, скачущим смехом.
— Съела кого-то, что ли? — спросил Троян.
— Монгола, — ответила я.
— Чего? — хрюкая от смеха, спросил Волошка.
— Монгола убила и съела, — сказала я, — поэтому вся в крови. Вы же это приехали выяснять.
— Девочка, иди-ка ты домой, — сказал Троян.
— Не пойду, — ответила я, — вы приехали разборки чинить, вот и чините. Где ваши утюги?
— Какие утюги? — удивился Троян.
— Гладить чем меня будете? А иголки, чтобы под ногти загонять, взяли с собой? Нагайка? Испанский сапог? Где все это?
— Пошла на хрен отсюда, — спокойно сказал Троян.
— Не пойду, — ответила я.
— Коля, выкинь ее из машины и поехали.
— Как поехали? — не унималась я. — А как же независимое расследование по факту исчезновения Монгола?
Волошка вышел, открыл заднюю дверь и стал тянуть меня за руку. Я сопротивлялась, упираясь коленями в переднее сиденье. Волошка сопел и матерился, но я плотно, как винная пробка, сидела внутри. Ему на помощь пришел Троян — он открыл противоположную дверь и стал выталкивать меня из машины. Они удалили меня из уютного нутра и бросили на землю, лицом в пыль. Машина уехала, а я отползла в траву, перевернулась, заложила руки под голову и стала смотреть на небо.
Синее, синее, синее, синее небо.
Я услышала шаги — из-за угла вынырнул Вася-участковый и пошел к моему подъезду.
На нем была форменная рубашка с коротким рукавом и фуражка. Меня он не заметил, я тихо лежала в густой траве, а он не смотрел по сторонам. Когда он скрылся в подъезде, я вскочила и побежала за дом — там, в палисаднике, росло несколько густых кустов сирени, в детстве мы вооружались брызгалками с водой, прятались в зеленую гущу и вели артобстрел тонкими струями по ногам прохожих.
Отсидевшись некоторое время в кустах, я вышла из укрытия и побрела в сторону леса. Когда я оказалась рядом с домом Богдана, я заметила, что на поляне, на том самом месте, где мы всегда проводили пикники, топчется небольшая кучка людей. Меня кольнуло нехорошее предчувствие, я остановилась. Прятаться было негде, с одной стороны пустырь, с другой — забор. Я пошла к калитке вдоль частокола, подергала за ручку, она оказалась закрытой изнутри. Дальше у самой широкой щели увидела фрагмент полоумного лица. Я подошла к нему вплотную и прошептала: «Привет, Богдан».
Он ничего не ответил, только заулыбался своей дикой, слюнявой улыбкой.
— Хочешь, я тебе писю покажу? — спросила я.
Он замер и посмотрел на меня с интересом.
— Открой, слышишь?
Богдан сорвался с места, побежал к калитке и громыхнул железной задвижкой. Я нырнула во двор и задвинула щеколду. Щель в заборе давала хороший обзор, я заняла наблюдательную позицию. Вскоре кучка людей с поляны двинулась в нашу сторону, и я стала различать участников шествия. Впереди, выставив перед собой изогнутые проволоки, шел экстрасенс. По правую руку от него — Ирина Хилобок, по левую — старшая банщица, сзади семенили еще несколько человек.
Я отпрянула от щели и присела переждать, пока эта компания пройдет мимо и исчезнет из поля зрения. Богдан, все это время стоявший в стороне, подошел ко мне, схватил за руку и потянул в сторону дома. Я сопротивлялась, а он возмущенно крикнул что-то бессвязное.
— Тише, идиот, — прошипела я, но Богдан снова дернул меня за руку.
Чтобы он не шумел, я перестала сопротивляться. Мы оказались в коридоре, выкрашенном выцветшей, потрескавшейся голубой краской. Несколько дверных проемов были занавешены старыми грязными шторами. Богдан увлек меня в один из них. Мы оказались в душной, маленькой спальне. У окна, занавешенного серой гардиной, стоял стол, заваленный мусором — фантики от конфет, засохшие огрызки, хлебные крошки, засахаренные лужицы, усыпанные мелкой мошкарой. У стены стояла кровать с железными спинками — грязная простыня, подушка без наволочки, убогий клетчатый плед. Над кроватью висел старый гобелен с оленем на берегу реки. В углу деревянный стул, заваленный хламьем.
Богдан усадил меня на кровать, а сам сел на пол, его лицо оказалось рядом с моими коленями. Он мычал что-то бессвязное и гладил мои ноги, едва касаясь грязными костлявыми пальцами.
В уголках его крупного рта пенилась слюна. Зрачки метались, как испуганные рыбки в глубоководных ущельях слипшихся век, сальные волосы торчали неровными пучками.
Я не могла оторвать от него глаз. Уродство так же притягательно, как красота. Красота — величина постоянная, нерушимое сочетание симметрии и золотого сечения, математическое проявление гармонии. А, деленное на В, равно В, деленное на А, минус В. Какая ошибка допущена природой при расчете формулы изготовления этого парня? Где произошел сбой? В какой точке? Предусмотрела ли природа пару для такого существа или он обречен все свои дни провести в ящике для бракованных изделий?