Вскоре Аля нашла работу в банке, сняла в городе квартиру, дочь устроила в детский сад. Больше я с ней не виделась, но на поселке она все же бывала. Однажды мы с мамой перед Красной горкой пошли на кладбище привести в порядок могилу бабушки. Проходя мимо места, где похоронен Андрей, я увидела на его плите большой букет алых роз. Посчитала — их было двенадцать.
Подснежники
Думая о ней, вижу улицу шахтерского поселка, залитую медовым светом. Она идет от остановки, чуть прихрамывая (с годами у нее развилась деформация суставов), в одной руке — сумка с продуктами, другой размахивает как маятником. Амплитуда широкая, кажется, свободной рукой она помогает себе двигаться быстрее. Ее корпус чуть наклонен вперед — больные ноги не поспевают за энергичным телом.
Возле самого дома из-под шелковицы навстречу ей вылетает старый пес-дворняга с бельмом на глазу. «Боб!» — радостно кричит она, останавливается, копается в сумке, достает пакет с колбасой, отламывает кусок и с ладони кормит собаку. Тот проглатывает, виляет хвостом, облизывает руки (кисти у нее крупные, со вздувшимися венами). Появляются две кошки. Одна спрыгивает с дерева, другая выныривает из кустов. «Машка, Симка!» — приветствует их женщина, наклоняется, гладит колбасной ладонью то одну, то другую, от чего проголодавшиеся за день звери начинают орать. Они трутся о ее больные ноги, а она выпрямляется и идет к дому в окружении живности, как королева в окружении свиты. Возле подъезда Боб отстает, а кошки, опережая друг друга, взлетают на порог и несутся по ступенькам вверх на второй этаж. Это моя мать.
Но сейчас я хочу рассказать о ее подруге Вере. Если бы Вера была собакой, то, скорее всего, китайской хохлатой — маленькая, юркая, с бесформенной прической. Работала она с мамой в одном аптекоуправлении, заведовала аптечным пунктом на самой дальней шахте по нашему маршруту. Виделись мы довольно часто. Она приезжала в мамину аптеку на ревизии, а я помогала накрывать на стол — после переучета комиссию нужно кормить.
Мне нравилось наблюдать за Верой во время аптечных застолий — из нее ключом била радость. Она рассказывала о муже, о старшей дочери, о сыне, о парне, который появился у дочери, звала в гости, говорила, что ее дом стоит последним в ряду пятиэтажек и подъезд найти легко — напротив стоит детская карусель. Еще говорила, что за ее домом начинается пологий холм, подножие которого покрыто небольшой посадкой, что ранней весной на проталинах растет столько подснежников, что можно вязать букеты и возить на рынок.
Сначала мамина аптека занимала частный дом с печным отоплением, мебель там стояла древняя, как в музее фармацевтики. Потом этот дом передали кому-то из частников, а для аптеки отвели новое здание — квартиру на первом этаже сталинской двухэтажки.
Директор шахты выделил средства на ремонт и новую мебель, но моя неугомонная мама наравне с малярами и штукатурами дни напролет мазала и красила, ей все казалось, что они будут халтурить и некачественно сделают работу. Мама очень любила свою аптеку. Я часто заходила к ней, сидела в кабинете, щелкала калькулятором, открывала и закрывала многочисленные ящики, жевала аскорбиновую кислоту с глюкозой — белоснежные крупные таблетки, сложенные ребристой трубой и завернутые в шелестящую упаковку.
Помню открытие новой аптеки. Съехались гости — заведующий аптекоуправлением, главный бухгалтер, еще две тетеньки из материального отдела. Пришла и Вера. Прячась от всех, мы улизнули с ней покурить за гаражи, и там она рассказала мне, что у нее начался роман с парнем дочери.
Лену я видела несколько раз; она совсем не похожа на Веру, светлоглазая, русоволосая и ростом повыше. Только разбрызганные по лицу симпатичные конопушки унаследовала от мамы.
Роман оказался судьбоносным, от Веры ушел муж. Парень долго не задержался, но Вера не унывала, все так же фонтанировала радостью, правда, жаловалась, что сын связался с плохой компанией и стал приходить пьяным. Однажды зимой он не вернулся вечером домой. Милиция долго искала, но нашли его только весной, когда на полях за поселком появились проталины. Дети пошли за подснежниками и нашли тело.
Мама переехала, а Вера заведует тем же аптечным пунктом. Ее дочь Лена выучилась на фармацевта и тоже работает в аптеке. В той, что ремонтировала моя мама, — сидит в ее кабинете, щелкает ее калькулятором, открывает и закрывает многочисленные ящики.
Гуманитарка
Папин друг дядя Игорь в молодости, еще до того, как стал Игорем Петровичем, смахивал на Юрия Антонова. Папа тоже немного походил на Юрия Антонова — в те давние времена все обаятельные мужчины казались похожими на Антонова. Папина дружба с дядей Игорем началась задолго до развода родителей, один раз они даже ездили вместе отдыхать в Гагры.
Еще помню какой-то шумный праздник. Мы всей семьей гостили у тети Нади Кочеврягиной. Ее дочь Ира показывала мне своих кукол, а муж тети Нади схватил меня на руки и подкинул до потолка. Я испугалась, потому что он был похож на медведя из мультфильма «Вершки и корешки».
Тетя Надя появилась здесь не случайно, а потому что однажды в наших семьях все перепуталось как в шкатулке, которую встряхнули. Папа влюбился в свою коллегу из техотдела и ушел от мамы, а тетя Надя отбила дядю Игоря у жены и ушла от своего мужа-медведя.
Мы общались с отцом, и довольно часто на семейных застольях я встречала уже поженившихся дядю Игоря и тетю Надю. Он быстро пошел вверх по карьерной лестнице и вскоре превратился в Игоря Петровича, стал отечным и краснолицым. Они с тетей Надей приезжали на служебной машине, выходили из нее пышные и масляные, как пирожки из духовки.
Однажды, помню, Игорь Петрович рассказывал, что недавно вернулся из санатория, его там поили минеральной водой и чистили клизмами. А тетя Надя, глядя на стол, накрытый папиной женой, говорила, что теперь можно заново зашлаковываться.
Тетя Надя была красивой женщиной, относилась к тому типу брюнеток, у которых «глаза горят, как черные алмазы». Дочь Ира очень на нее похожа. В школе она училась посредственно, а когда выучилась, отчим устроил ее в мэрию секретаршей; так и просидела она там долгие годы в красивых серьгах, в пышной прическе, в ярких нарядах. Сразу после школы она пережила неудачный брак по залету. Связалась с двоечником и хулиганом Колей-Тузом. По школьным коридорам он ходил так, будто его снимают в фильме «Бандитский Петербург», а он играет самого Барона и ужасно переигрывает. У них родился мальчик, но вскоре Коля сел в тюрьму — пили у кого-то на хате, завязалась драка, и Коля зарезал одного из друзей (именно он тащил труп к ставку мимо дома Альберта и оставил «красную дорожку»).
Мальчика забрала тетя Надя. К тому времени Игорь Петрович купил просторный дом на окраине поселка и завел домработницу, а Ира стала заниматься тем, что ей предписано природой, — сводить с ума мужчин.
Недавно нашла ролик на YouTube. Показали наш поселок во время войны. Камера долго фокусировалась на выписанном на бетонном бордюре названии шахты, потом показали дорогу, по которой папа, тетя Надя и дядя Игорь в молодости ходили на работу. Показали здание заброшенной столовой, тюки с гуманитаркой и большую очередь поселковых людей, толпящихся в надежде получить немного еды. Попала в кадр и тетя Надя. Не сразу узнала ее, она стала седой, и глаза больше не горели как алмазы, а метались из стороны в сторону, как шарики на колеблющемся блюде. Она стояла в стороне и соединяла рукой воротник пальто, словно у нее замерзло горло.
Обещание
Евгения Самойловна была похожа на шаржированного диктатора — на лице главенствовали свирепые брови и злобные брыли. Ее муж Вася отличался от нее лишь тем, что носил брюки, если бы они поменялись одеждой, разницу вряд ли бы кто заметил. Даже обувь они носили одного размера — возле двери стояли две пары стоптанных, неотличимых тапок.
С этим семейством мы прожили на одной площадке дверь в дверь около двадцати лет. Папа называл Евгению Самойловну Шмульевной и в квартире не привечал, но когда родители развелись и папа съехал, Шмульевна стала нам докучать.
Вечером, когда мать приходила с работы, она вваливалась, садилась в кухне на табуретку и рассказывала о падлах и сволочах. А их в поселке водилось великое множество: кто-то не открыл перед ней дверь, когда она выходила из магазина с сумками, кто-то написал нехорошее слово на пыльном капоте Васиной машины, кто-то задел плечом простыню, висевшую во дворе на веревке (за сушкой белья она наблюдала из окна). Мы жили в сталинской двухэтажке ржавого цвета, на втором этаже. Фасад покрылся трещинами, и когда Шмульевна, вдавив грудь в подоконник, сидела на охранной вышке, казалось, дом трещит под ее весом.
Она родила троих детей — Софа от первого брака и близнецы Лена с Сергеем от Васи. Софа считалась сумасшедшей, весной и осенью ее клали в психиатрическую лечебницу. Видимых проявлений безумия в ней я не замечала, она часто сидела во дворе на скамейке, никого не трогала, только смотрела сквозь очки с презрительным любопытством. Иногда слышались крики за дверью: Евгения Самойловна орала на дочь, а та истерила в ответ. Когда у Софы шли газы, мать выгоняла ее на улицу, но та упрямилась и не шла, а стояла на площадке рядом с тапками, издавая позорные звуки.
Младшая дочь Лена была красива — высокая, с хорошей фигурой и породистым лицом. После рождения второго ребенка Ленин муж ушел к другой. Когда эта семейная катастрофа случилась, Евгения Самойловна с Васей посадили Софу в машину, вооружили чугунной крышкой и поехали мстить. Они нашли разлучницу, и Софа била ее крышкой по голове. Состоялся суд, но Софу оправдали, потому что она сумасшедшая и за свои действия отвечать не способна.
Сын Сергей у родителей появлялся редко, говорили, у него свой бизнес где-то в Макеевке. В последний раз я видела его, когда он спускался по ступенькам. Евгения Самойловна кричала ему вслед, что скоро умрет, а он отвечал ей: «Мама, ты только обещаешь».