Перед отъездом Хэмптона из Полтавы Фишер дал полковнику прочитать мемуары матери, Маркуши (Берты) Фишер, My Lives in Russia (“Моя жизнь в России”). В книге, вышедшей в США в 1944 году, откровенно рассказывалось о том, что пришлось пережить семье Фишер в Советском Союзе, в том числе во время Большого террора. Маркуша писала, как советская власть пыталась помешать ей и ее детям-американцам покинуть “обетованную землю” коммунизма. Хэмптон понимал, что если бы книгу (несколько экземпляров которой Джордж хранил в своем походном сундучке) обнаружил кто-то из советских, то ему бы не поздоровилось. Вероятно, ему бы даже не позволили выехать из СССР[392].
Для Фишера год в Полтаве не поколебал его любви к “родине” — России, или Советскому Союзу, где родилась его мать и вырос он сам. Тот год усилил его отвращение к сталинскому режиму, впервые возникшее после знакомства с демократическими обществами Запада. Фишер писал в мемуарах:
Старая ненависть. Полтавский год ее приумножил. Ненависть началась вскоре после того, как я уехал из Москвы. Она восходила к немыслимому тридцать седьмому году. Шок снова обрушился на меня, воспоминания вернулись. И я “женился на дяде Сэме” — новом главном враге родины, новом лидере Свободного мира. Ближе к концу того времени, что провел в Полтаве, я понял это[393].
Еще более поразительным была эволюция сознания Уильяма Калюты, нового официального историка миссии. В первые дни пребывания в Полтаве Калюта был взволнован и радостен. Он осуждал за подозрения своих более осторожных соотечественников — лейтенанта Ревердитто, майора Коваля, даже полковника Хэмптона… Но повседневная работа с советскими гражданами трансформировала его взгляды. “Мое представление о России принципиально изменилось, — сказал Калюта осведомителю Смерша в мае 1945 года. — Я думал, в России полная свобода, но на деле здесь властвует диктатура НКВД. Ваши офицеры не чувствуют себя свободными. Здесь люди не могут сказать то, что думают”. В последние недели пребывания в Полтаве обычно общительный Калюта старался держаться подальше от своих советских знакомых[394].
По донесениям Смерша, из американских офицеров, служивших в Полтаве, в Советском Союзе не разочаровался только Чавкин, прибывший позже остальных, в августе 1944 года. Если верить документам Смерша, Чавкин добровольно сообщал о том, как относятся ко всему его сослуживцы-офицеры, и даже огорчился, когда Советы не предприняли необходимых мер, и все эти офицеры остались на своих местах. Он жаловался, что вокруг одни антисоветчики, включая Фишера и Калюту[395].
Но Советы Чавкину не доверяли. Наполовину еврей, наполовину украинец, владеет русским, служит в Полтаве в разведке — он немедленно попал в списки потенциальных шпионов. Его казавшиеся наивными вопросы (например, почему советские республики, скажем, Украина, не могут свободно выйти из Советского Союза?) дали Смершу основания подозревать его в распространении антисоветской пропаганды. Его желание встретиться с советскими офицерами, чтобы написать книгу о Сталинградской битве, расценивалось как попытка шпионить за Красной армией[396].
Франклин Гольцман не замечал усилий Смерша установить наблюдение за ним и его товарищами и пресечь его общение с подругами. Он покидал Полтаву, смотря на перспективы советско-американского союза довольно мрачно, но по отношению к советским гражданам был настроен очень дружелюбно. Он уже довольно хорошо владел русским, с удовольствием смотрел русские и украинские спектакли в местном театре и очень любил слушать советских музыкантов. Не зная, что смершевцы подстроили расставание с его бывшей девушкой, он завязал отношения с другой, некоей Натальей. Он не планировал жениться, а Наталья по неизвестным Гольцману причинам не хотела с ним фотографироваться (явно не желая оставлять доказательств своей связи с американцем). Но позже, уже в США, Франклин искал жену с русскими корнями, отчасти для того, чтобы было с кем поговорить по-русски. Не удалось, но русский язык, выученный в Миргороде, сильно повлиял на жизнь Гольцмана и определил его дальнейшую карьеру[397].
Некоторые американцы покидали Полтаву с разбитым сердцем: на Украине они нашли свою любовь, но не смогли пожениться. Среди них был сержант Филипп Мищенко. Сын украинцев, эмигрировавших в США (его отец приехал из Российской империи, а мать — из Австро-Венгрии), Мищенко служил авиамехаником. Для операции “Фрэнтик” его выбрали благодаря знанию русского и украинского. Помощь в переводе была очень нужна на базах, и Мищенко переводил разговоры американских офицеров с советскими военными, а кроме того помогал сослуживцам общаться с местными девушками. Знание языков естественно и немедленно навлекло на него подозрения в шпионаже. Смерш завербовал красноармейца, одного из сослуживцев-механиков Мищенко, следить за ним[398].
Вскоре агенты Смерша раскрыли связь Мищенко с Еленой Семиженовой, привлекательной молодой блондинкой, работавшей на почте. Когда службисты стали преследовать местных женщин, встречавшихся с американцами, Семиженова стала их главной целью. За 11 месяцев романа ее пять раз задерживали сотрудники НКВД, говорили, что Мищенко — шпион, и приказывали докладывать о нем. Она отказывалась, все отрицала, говорила, что он не шпион и сообщать ей не о чем. За отказ сотрудничать ее снова задерживали. После пятого раза, когда ее заперли на два дня, взволнованный Мищенко сам пришел узнать о ней в управление НКВД. Дежурный сказал, что его невеста-комсомолка на самом деле — проститутка, спала с немцами и у нее венерическое заболевание.
Освободить Елену чекисты отказались. Мать умоляла отпустить дочь, а они сказали, что во всем виноват Мищенко. “Он друг Советского Союза”, — пыталась объяснить мать Елены. “Сегодня друг, завтра враг”, — отвечали ей. Сержант обратился за помощью к генералу Ковалеву, тот заверил, что Елену задержали по ошибке. Действительно, вскоре ее освободили. Она рассказала жениху, что чекисты, прежде чем отпустить, разбудили ее посреди ночи, устроили допрос и сказали, что молодой человек ее бросил и что он ее недостоин, угрожали посадить ее в тюрьму на 10 лет, если продолжит встречаться с ним. В конце концов заставили дать подписку о неразглашении того, что с ней случилось в заключении[399].
Несмотря на непрестанное преследование чекистов, Филипп и Елена решили пожениться. Отец молодого человека в Америке дал свое благословение, а посольство США в Москве — нет. Когда Мищенко прилетел в Москву, чтобы подать прошение в посольство о разрешении на брак, оно было отклонено. Военная миссия США изначально препятствовала таким бракам, зная, что советское правительство не разрешает женам, гражданкам СССР, уезжать с мужьями. Мищенко вернулся в Полтаву с плохими новостями, у Елены началась депрессия. Согласно донесениям Смерша, она боялась, что Филипп уедет и чекисты смогут делать с ней все что угодно. Смерш был озабочен тем, что Мищенко мог попытаться вывезти невесту из страны, посадив на самолет в Тегеран. Он не стал даже пытаться сделать это и убитый горем покинул базу в июне 1945 года. Елена Семиженова осталась в Полтаве, следствие против нее продолжалось[400].
Уильям Калюта пытался помочь товарищу выстоять в борьбе с НКВД и даже написал о них с Еленой в своей “Истории Восточного командования”. Но успешный роман в Полтаве удался только ему. В апреле 1945 года Калюта женился на американке, Клотильде Говони, медсестре полтавской базы, служившей в звании второго лейтенанта. Их свадьба состоялась в здании полтавского горсовета в присутствии множества гостей. Капитан Тримбл заменил на церемонии отца Клотильды. Офицеры-красноармейцы с радостью привезли на свадьбу подарки. Несколько недель медового месяца молодожены провели в Египте, их отбытие из Полтавы задержалось из-за апрельского запрета на полеты[401].
В мае 1945 года Калюта вернулся и принял участие в закрытии базы. Он покинул ее 23 июня вместе с капитаном Тримблом: они уходили последними. Тримбл поднялся на борт Дугласа С-47 “Скайтрэйн”, вылетавшего в Москву, откуда он отправился в Париж, в штаб Стратегических ВВС США в Европе. Калюта на таком же самолете улетел в Каир. Как новый официальный историк миссии, он взял с собой ценный груз — Хроники Восточного командования, послужившие основой для его произведения и одним из ключевых источников этой книги. История полтавских баз подходила к концу, они сами становились частью истории[402].
Часть IV. Начало холодной войны
Глава 19. Трофеи
Американцы, уезжая, оставили не только свои иллюзии, разбитые сердца и воспоминания о Полтаве. Осталось множество материальных объектов: стальное сборное полотно, из которого годом ранее строили взлетно-посадочные полосы, техника, боеприпасы. Вывозить их из Полтавы было слишком дорого, и Советский Союз согласился принять все в рамках ленд-лиза. Гости оставили и провиант. Позже подсчитали, что среди советских офицеров и солдат, пребывавших на базе, распределили в общей сложности 2 тонны пшеничной муки, 1 тонну джема и около 200 килограммов сахара. Личный состав Красной армии не стеснялся выгодно сбывать излишки американских товаров. На полтавском рынке быстро появились жвачка, любимая взрослыми и детьми, шоколадные батончики, сигареты[403].
Львиную долю провианта поделили между собой генерал Ковалев и его заместители. Для Ковалева и некоторых высших офицеров его штаба это были последние дни на базе. Многие из них получили назначения в оккупированную Германию. Двадцать шестого июня 1945 года, через несколько дней после того как последние американцы покинули Полтаву, Ковалева назначили заместителем начальника отдела ВВС Советской военной администрации в Германии (СВАГ), отвечавшей за территорию Германии, занятую СССР, а также за отношения с западными союзниками, которые контролировали остальную Германию. Через неско