Находка ядовитого паука казалась необыкновенной. На материке он стал редок. Засуха, перевыпас сказались на его численности. А здесь этот опасный для человека и домашних животных паук сохранился и, судя по всему, процветает, возможно, еще и потому, что на остров не проникли его враги: поражающие паука осы-помпиллы, а его яйцекладки — наездники.
Каракурты могли сюда попасть молодыми паучками, едва выбравшимися из коконов, по ветру на паутинках. Еды на острове хватает — комариков-звонцов масса. А вот скорпион и фаланга не добрались до этого райского уголка: ни плавать, ни летать они не умеют.
Брожу по острову, почти обошел его со всех сторон. Кажется, все примечательное заметил, но случай преподносит еще сюрприз. На мысе голые кустики прошлогоднего кендыря сплошь увиты беспорядочными нитями и белыми, плотными, размером чуть больше наперстка паучьими логовищами. Тут настоящая община благожелательно относящихся друг к другу хищников, пауков аранеа корнутус. Редкое явление общественной жизни среди пауков. Все паучье население сидит в глубине своих паутинных сооружений. Яркое дневное солнце и ветер, видимо, располагают их к лени.
Осматриваю логовища обитателей острова и всюду вижу толстых паучих. Кое-где с ними мирно соседствуют самцы. Рисунок брюшка однообразен, напоминает что-то похожее на крест с двойными перекладинами и большим черным пятном. Но цвет варьирует в очень широких пределах — от светло-серого до темного и кирпично-красного.
Паучья компания живет по строгому распорядку: все население состоит из взрослых, все напитались, почти закончили брачные дела, должны откладывать в коконы яички. Не без труда нахожу кокон. Вопреки паучьему этикету при нем нет родительницы, и его охраняет самец. Осторожно отталкиваю его в сторону, но он с самоотверженностью, достойной настоящего мужчины, пренебрегая опасностью, возвращается обратно.
Больше нигде нет скопищ общественных пауков. Верные своим обычаям, они поселились только в одном месте острова тесной, сплоченной общиной. Так, видимо, легче жить.
Три маленьких острова длиною не более двадцати — тридцати метров примыкают почти вплотную к самому ближнему к Чаганаку лесному острову. При нашем приближении с них поднимается в воздух целая туча крачек и начинает истерическую какофонию. Здесь их прибежище, уже с лодки видны крошечные пухляки. На самом острове обосновались чайки, и мы пытаемся быстро миновать птичьи владения, усиленно всматриваясь под ноги. Крошечные пушистые птенчики прижались к камешкам — не отличишь. Кое-где в ямках на земле лежат пестренькие яички. Чайки быстро успокаиваются, едва мы минуем их поселение.
Почти половина острова занята огородниками. Стрекочут моторы, подающие воду. Здесь для чаек человек привычен, и я радуюсь мирному соседству. Птицы благоденствуют благодаря человеку: хищники сюда боятся заходить. Вижу помет зайцев.
— Их на нашем острове много! — говорит один из огородников. — Живут сами по себе, овощ не трогают.
Но насекомых нет: ни кобылок, ни каракуртов, ни общественных пауков. Все они съедены чайками.
Остров, будто крепость, обнесен со всех сторон высокими береговыми валами из мелкой черной гальки. Озеро отошло от берегов, и валами завладели высокие луговые травы, тростники да кустарники.
Наш бивак располагался возле песчаной гряды. Наступила ночь. Черное южное небо сверкало звездами, неясными силуэтами виднелись кусты. Залаяла собака, пришлось выбираться из палатки. Прислушался: будто слегка зашуршал песок, качнулся куст, и вновь воцарилась глубокая тишина. На всякий случай осветил фонариком бархан — и едва не вздрогнул от неожиданности. В нескольких метрах от меня загорелись четыре ярких зеленовато-синих фонарика. Они слегка переместились с места на место, замерли, снова передвинулись. Вдруг одна пара фонариков засверкала красным цветом, блеснула вновь зеленовато-синим и еще сильнее покраснела.
Видение было настолько необычным, что я, поражённый, застыл от неожиданности. В голове пронесся вихрь мыслей о каких-то совершенно необычных животных. Осторожно, сдерживая дыхание, медленно шагнул вперед… Тогда и разглядел обладателей чудесных фонариков: ночных ящериц — сцинковых гекконов.
Их было двое. Один из них, очевидно не выразив желания со мною знакомиться, сверкнул красным зловещим отблеском глаз и юркнул в ближайшую норку, другого же я успел накрыть ладонью и прижать к песку.
Утром внимательно разглядел пленника. Это было очень своеобразное существо: большеголовое, тело раскрашено широкими полосами и покрыто крупными чешуями. Что-то в нем чудилось очень древнее и неземное. Геккон передвигался не спеша, будто неуверенно, как ребенок, делающий первые шаги, покачивая большой головой с круглыми глазами. Но иногда это меланхоличное создание неожиданно совершало резкие скачки и, как бы желая наказать меня за излишнее любопытство, ощутимо кусало мои пальцы. Победить недоверчивость геккона казалось невозможным. Всем своим поведением он показывал неприязнь, а глаза его глядели с какой-то особенной безучастной скорбью.
Виновниками же ночной тревоги собаки были джейраны (я узнал по следам). Они тихо подошли почти к самому биваку, потоптались и потом ускакали.
Два дня пришлось отсиживаться на берегу. На озере разыгрался шторм. Сильный восточный ветер гнал бесконечные волны, они обрушивались на берег и откатывались обратно. Не желая терять зря времени, брожу по пустыне. Недалеко от берега, в понижении между холмами, нашел большой солончак. В этом месте когда-то было озерко. Но упал уровень Балхаша, озерко усохло, вода из него ушла под землю и оставила большое белое пятно в бордюре зеленых солянок да мелких кустарничков.
По краю белого пятна слегка вспухла и растрескалась на многоугольники земля, на небольшой глубине располагается влажный слой почвы. Вот большое темное отверстие крупной норки. Направляю туда лучик солнца, отраженный от зеркальца, и в глубине загораются, переливаясь всеми цветами радуги, будто драгоценные камни, глаза. Я хорошо знаю их обладателя — крупного паука южнорусского тарантула.
Недалеко от него аккуратная воронка. На ее дне, зарывшись в мелкую пыль, затаилась хищная личинка муравьиного льва. Еще видны круглые норки, опускающиеся вниз по прямой линии. Это жилище и ловушка другого хищника — личинки жука-скакуна. На голой и пока еще влажной земле видны маленькие комочки, а под ними крошечные жужелички.
Как будто все здесь обычное, и ничего нет нового, можно идти к биваку. Остается лишь взглянуть на выбросы небольших рыхлых кучек сухой земли. Их немало. Норка, откуда вынесен грунт, очень пологая, в рыхлой почве стенки ее неровны. Тут и не выстроишь другой. Продолжаю рыть лопаточкой. Через десяток сантиметров вижу в норке какие-то палочки и соринки. Их все больше и больше, вскоре весь ход забит ими. Палочки совершенно сухие, явно занесены сюда недавно жителями норок, но зачем?
Около четверти метра норка шла на глубине около десяти сантиметров в почти сухом слое, но затем пошла вниз до влажного слоя. Здесь тоже все забито палочками. Какое странное сооружение! Осторожно вынимаю пинцетом палочки, освобождаю ход и вдруг замечаю какое-то юркнувшее вглубь синевато-серое тельце. Да это небольшая, нежного телосложения мокрица! Поверхность ее тела очень блестящая, будто покрытая лаком. Она очень похожа на пустынных мокриц рода гемилепистус, только тело ее гладкое, без гребешков и бугорков, да покровы тоньше и нежнее.
С интересом разглядываю незнакомку: ее выразительные глаза, очень забавную головку с размахивающими коротенькими усиками. Это самка.
У всех пустынных мокриц — моногамия. Может быть, у этой мокрицы норка — тоже дом и в ней семья. Еще несколько сантиметров норки — и вижу другую мокрицу, на этот раз самца, такого же размера, и кучку крошечных, едва ли не в два-три миллиметра, деток. Семья большая, малышей около трех десятков. Так вот кто выбрасывает наружу небольшие кучки рыхлой земли! Я заинтересовался находкой, забыл о том, что пора идти на бивак. Еще бы! Сколько лет знаком с мокрицами — обитателями пустынь, и вдруг необычная встреча с мокрицей, явно не знакомой науке. И биология у нее другая, чем у мокриц, мною изученных, и жилище иное.
Белых облаков все больше и больше. Вот одно большое набежало на солнце, и светлое дно бывшего озерка становится синим. Подул прохладный ветерок. Мокрицы — хозяева норок будто обрадовались тени, показались во входах, выползли наружу, занялись делами: кто тащит сухую палочку, кто, пятясь назад, выбрасывает из норки землю, усиленно размахивая многочисленными ножками, — благо наклонный ход позволяет использовать такой прием, некоторые же сидят во входах, будто греются.
Оказывается, сухие палочки — добыча мокриц. Они поражены грибками и, видимо, поэтому съедобны. С палочки мокрицы сгрызают поверхностный слой, проросший грибками. Кроме того, над этим прилежно трудятся некоторые мокрицы и наверху, вне норок. Так мокрицы вызывают разложение древесины, удобряют почву, рыхлят ее, способствуют проникновению влаги, воздуха; палочки, без сомнения, выполняют роль своеобразных стропил, поддерживают все строение в ненадежной рыхлой почве пухлого солончака. Случись обвал, и гладкие мокрицы переберутся через палочки наружу. Еще сквозь густое переплетение палочек в норку нелегко пробраться какому-либо хищнику: жужелице, скорпиону, жуку-стафилину или ящерице.
Во всех норках я нахожу супружеские пары, нигде нет ни вдов, ни холостяков, но крохотных мокричек завели себе пока немногие, сейчас только наступает пора рождения потомства. Еще я заметил, что те, кто сидит во входе, высунув наружу свой хвостик, — самочки. Они прогревают свое тело, ускоряя развитие потомства. Мокрицы очень осторожны и при первых признаках опасности тотчас же прячутся в самые глубокие покои своего жилища.
Вот вы какие, солончаковые мокрицы! Для поселения избрали рыхлую почву, не роете вертикальных норок, не защищаете их вход своим телом, да и не имеете для этой цели защитных гребешков, не выносите землю с помощью кишечника.