– Нет, меня, – серьезно ответил Кешка.
– Та-ак, – также серьезно отозвался Поляк, не раздеваясь, зашел в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Кешка мог услышать через любую стену даже самый тихий разговор, но сейчас его не интересовало, о чем говорят насельники. Он смотрел, как судорожно вздымается и опадает бок рыжей суки и с удовлетворением чувствовал, что успел как раз вовремя. Она будет жить.
Рыжая сука и вправду оказалась на удивление живучей. Через неделю она уже сама спускалась по лестнице во двор (до этого Кешка несколько раз в день выносил ее на руках и поддерживал, пока она делала свои дела. Проходящие мимо люди смотрели кто с недоумением, кто с сочувствием, а какая-то опрятная старушка вот уже несколько раз выносила Кешке аккуратно завернутые в газетку косточки, и что-то бормотала по поводу того, что вот ведь, видать, и в притонах тоже люди живут, раз такую животину жалеют, и может еще выправится все, хотя кругом одни бандиты… Кешка старушкино бормотание не слушал, но косточки брал).
Окрестили рыжую суку Дурой. Млыга, на удивление, привык к ней раньше всех и, когда отпали серо-красные корки на ее спине и боках, обнажив темно-розовую, теплую и безволосую кожу, стал даже иногда похлопывать ее по спине и по морде, ворча что-то оскорбительно-одобрительное.
– Эх, ты, – подслушал как-то Кешка. – Собачатина пятой категории. Идет в рубку вместе с будкой…
Дура на млыгину ласку охотно отзывалась, крутила серым, похожим на грязный ершик для чистки бутылок, хвостом, и повиливала тощим задом. Валька и Васька она откровенно боялась, Поляка уважала, а Тимоти и Бояну не доверяла. Полным же и безоговорочным хозяином признавала Кешку, и каждый знак внимания с его стороны встречала бурным и неумеренным восторгом.
Со временем от присутствия Дуры обозначилась даже некая польза. Каждого посетителя она встречала звонким лаем, причем чувствовала его еще на подходе к квартире, безошибочно отличала своих от чужих, и не брехала попусту на тех, кто проходил мимо.
– Какой-никакой, а сторож, – удовлетворенно говорил Млыга, подкидывая Дуре лакомый кусочек прямо со стола (Тимоти этого терпеть не мог и брезгливо поджимал ноги, когда Дура касалась его безволосым боком). – Глядишь, и оборонит от лихого человека. Предупредит, по крайности…
В один из хмурых вымороженных дней, когда никуда не хочется идти, и только оранжевые язычки пламени в печке кажутся родными и приветливыми, Кешка сидел на продавленном диване и смотрел телевизор. У стола Млыга учил Дуру прыгать через палку. Дура виляла хвостом, повизгивала от возбуждения и, обежав палку, в который уже раз съедала приманку прямо из млыгиных пальцев. Кешка посмеивался, но молчал, чтобы попусту не злить Млыгу. Телевизионные передачи казались Кешке не только неинтересными, но и странными. Причем странными именно в той их части, которую он лучше всего понимал. Так, он не уставал поражаться тому, какая плохая память у людей Города. Каждый день по многу раз им приходится говорить, какой пастой чистить зубы, каким мылом мыться и каким порошком стирать белье. Даже он, Кешка, уже давно все запомнил, а красивые чистые женщины на экране все показывают и показывают пестрые коробочки, и говорят голосами, сладкими как мед и липкими, как сосновая смола.
– Почему так? – спрашивал Кешка у Тимоти, признанного интеллектуала каморы.
– А потому, что рассчитано на придурков, вроде тебя, – злобно крысился Тимоти.
– Я запомнил, – ничуть не обидевшись, возражал Кешка.
– Ну значит на тех, кто еще глупее.
Такой оборот Кешке даже льстил.
Как всегда неожиданно, сломанной тенью на пороге воздвигся Алекс.
На Кешку он почти не смотрел, лишь скользнул брезгливым взглядом по лысой спине Дуры и чуть удивленно приподнял брови.
– Ну как Придурок, обжился? – обращаясь к Тимоти, быстро спросил он, едва заметно ответив на приветствие имеющихся в наличии насельников.
– Да вроде бы… – с сомнением протянул Тимоти. Кешка мигом уловил, что сомнение Тимоти фальшивое. Почему-то ему не хочется говорить Алексу правду. Почему? И почувствовал ли это Алекс?
Видимо, почувствовал, слегка пожал плечами и обернулся к Бояну.
– А ты что скажешь, старик? Вспомнил, на кого Придурок похож?
– Нет, Алекс, не вспомнил, память стариковская… А обжился он внятно. Сроду я не видел, чтобы придурки так быстро обживались. Знаешь, мне что иногда кажется, – Боян заговорщицки подмигнул Алексу. – Что Придурок-то поумнее нас всех будет…
– Косит под дурку, что ли? – недоуменно переспросил Алекс.
– Да не то чтобы косит, – Боян явно подбирал слова. – Но уж как-то он очень быстро… вписался…
– Алекс, он же в лесу жил, – перебил старика Тимоти. – А теперь наверстывает, развивается…
Кешка переводил взгляд с одного собеседника на другого, не меняя положения головы. Чем меньше движений, тем меньше нежелательного внимания. Он чувствовал, что Тимоти вроде бы защищает его. Но от кого? От Алекса?
– Пусть завтра придет ко мне, на Разъезжую. В четыре. Тимоти, ты его приведешь. И чтоб без фокусов. Понятно? – Тимоти кивнул.
Уже уходя, Алекс, не оборачиваясь, кинул через плечо:
– Ничего с ним не сделается. Даром я его кормлю, что ли? – снова наткнулся взглядом на притихшую Дуру, передернулся от отвращения. – А вот эту падаль… – оборвал себя на полуслове и вышел, аккуратно, без стука, прикрыв за собой дверь.
Кешка вышел на кухню. Когда думал или делал что-нибудь, он, как и большинство диких зверей, не выносил чужого участия. Даже пристальный взгляд мог расхолодить его и чуть не вполовину уменьшить выход готового продукта, будь то дела или мысли. На кухне он зажег маленький голубоватый огонечек конфорки, сосредоточил взгляд на его бесконечно текучем и все же остающемся на месте пламени, присел у стола и задумался.
Впервые уловил Кешка то, чего раньше по умолчанию не понимал, или не допускал себя понять: именно Алекс зачем-то кормит и содержит его. Зачем ему это нужно? И второе: Алекс ненавидит Дуру. И это странное распоряжение Тимоти – привести Кешку. Почему сам Алекс не взял его с собой? О чем, собственно, он спрашивал насельников? Какой ответ получил? И, наконец, самое главное – не пора ли ему, Кешке, прихватив Дуру, бежать из гостеприимной каморы? Пока неопределенная неизвестность не обернулась определенным худом? – так или приблизительно так думал Кешка и не находил ответа на свои вопросы. Как всегда, не хватало информации. Сами мысли представлялись ему похожими на газовый огонек: постоянно бегут и все же не могут сдвинуться с места. Голову разломила знакомая трескучая боль, которая приходила всегда, когда он изо всех сил старался что-то понять или вспомнить. Кешка сжал виски руками и подавил стон, готовый сорваться с вмиг потрескавшихся губ.
И решил в конце концов тоже как всегда: посмотрим, как дело обернется. Узнать – всегда интересно, а сбежать… сбежать можно и от Алекса – в этом Кешка почему-то был уверен.
Глава 12. Гуттиэре(Кешка, 1994 год)
Свет дня уже почти угас, когда Тимоти провел Кешку сумрачными, похожими на трещины в камне улицами, и молча указал на широкий, настежь распахнутый рот подъезда. Кешка изготовился подниматься, но Тимоти, также не говоря ни слова, распахнул неожиданно опрятную дверь в подвал, тускло блеснувшую в полутьме латунной ручкой и неясной для Кешки вывеской, и ввел мальчика в светлый, дочиста отмытый, нежилой коридор.
– Иди, – буркнул Тимоти и несильно толкнул Кешку между лопатками. – Спросишь Алекса. Дальше он сам скажет.
Немногословность обычно разговорчивого Тимоти насторожила Кешку больше, чем само место, в которое он попал. Такие места он уже видел и нюхал. Он ходил в них вместе с Поляком и именно там не слишком ясные для Кешки люди зачем-то ворочали всякие железные штуки, махали руками и ногами и бежали на месте. Все эти люди характеризовались сильным звериным запахом и умеренной опасностью, которую, впрочем, они явно оставляли за порогом набитого железяками зала.
В зале, куда привел Кешку Алекс, никаких железяк не было. Были шершавые стены, на одной из которых почти под потолком висело овальное зеркало (Кто ж в него смотрится? – мимолетно удивился Кешка), приятно пружинящий под ногами пол и запах электричества, который Кешка выучил уже в городе. Запах исходил от невидимых ламп, прятавшихся где-то в стенах и потолке. Само электричество представлялось Кешке большим желтым кошачьим зверем, с огромными когтистыми лапами и мягкой неслышной походкой. В том, что когти электрического зверя весьма остры, хотя и не оставляют следов, он уже успел убедиться. Когда Кешка как-то спросил насчет электричества у «близнецов» и рассказал про зверя, Валек, отличавшийся своеобразным остроумием, сначала долго смеялся, а потом заверил Кешку, что, если сунуть в розетку какой-нибудь металлический предмет, например, гвоздь, то потревоженный электрический зверь тут же выскочит и предстанет перед изумленными наблюдателями во всей красе. Кешка отыскал гвоздь, вооружился на всякий случай ножом и попробовал…
Пока Кешка оглядывал помещение и прикидывал, чем же в нем можно заниматься, в комнате, кроме него и Алекса, появился еще один человек. К своему крайнему изумлению, Кешка его узнал, и тут же напрягся, в секунды проверив, прощупав и ощутив готовность к действию всех мышц своего худощавого, но жилистого тела.
Человек был одним из тех, кого он «выключил» возле Детеныша. Тогда их было двое: высокий и квадратный. Сейчас перед ним стоял квадратный. В комнате царило молчание, которое явно генерировал Алекс. Кешка знал о том, что Алексу кажется, будто он управляет ситуацией. Ну и пусть, ему вовсе не обязательно знать, что Кешка с ним не согласен. Никто не догадывался, что молчание и перерыв в действии Кешка, в отличии от городских людей, воспринимает без напряжения. Пауза любой длительности не действовала ему на нервы. Он спокойно пользовался ею для того, чтобы разглядеть противника (а в том, что это – противник, Кешка не сомневался).