Жизнь в Городе только подтверждала его точку зрения.
Он несколько раз приходил к Гуттиэре и не заставал ее дома. Потом как-то раз, поднимаясь по широкой темной лестнице, со стертыми за долгие годы, скользкими от плевков ступеньками, увидел Федю, который сидел, обхватив руками колени, на широком подоконнике на один пролет ниже знакомой квартиры. Прямо над его головой красной краской была нарисована звезда, из которой проистекала какая-то надпись. Федя курил папиросу, рядом с ним лежала на боку пустая жестянка, а в глазах отражался тусклый свет сыроватых предвесенних сумерек. Он был, как всегда, тих и печален. Отражение Феди в оконном стекле казалось почему-то злобным и взъерошенным.
– Ты опять ругался с Гуттиэре? – спросил Кешка, останавливаясь возле него.
Федя вздрогнул и дико взглянул на Кешку, как будто совершенно не рассчитывал его здесь увидеть. Потом с силой прикрыл глаза и снова распахнул их, как бы ожидая, что Кешка исчезнет. Кешка не исчез.
Тогда Федя с отвращением выплюнул папиросу и заплакал. Кешку затрясло. По Фединым щекам катились мутные слезы, длинные мокрые ресницы слиплись в стожки по несколько штук и отбрасывали на подглазья коричневые тени.
– Что?! – беззвучно спросил Кешка.
– Ира умерла, – тихо и печально сказал Федя, не переставая плакать. – В больнице. Позавчера.
Кешка опустил голову и сковырнул ногтем прилепленную на подоконник бледно-зеленую жвачку.
– Почему ты не спрашиваешь: «Отчего? Как это случилось?» – поинтересовался Федя через несколько минут молчания. – В таких случаях всегда так спрашивают.
– Я знаю, – спокойно ответил Кешка. – Мне не надо спрашивать.
Лицо Кешки не изменилось, но Федя вдруг со страхом заметил, как проминается под его пальцами старая и трухлявая доска подоконника, в которую он вцепился во время разговора.
– Что же ты знаешь? – горько спросил он. – Что ты можешь знать?
– Она не хотела жить. Хотела хотеть, но не могла. Таким, как она, нужно держаться, опираться на что-нибудь. Как цветок вьюнок, знаешь? – Федя кивнул, соглашаясь. – Ты – слишком слабый. Ты не мог держать ее.
– Ты думаешь, я виноват? Ты же ничего не знаешь… – по мнению Кешки, Федя должен был бы выкрикнуть эти слова, может быть, даже попробовать дать Кешке в морду, но Федя произнес их едва слышно.
– Дерево не виновато, что не может бежать, – подумав, сказал Кешка. – Олень не виноват, что у него нет хвоста, чтобы махать мух.
– Наверное, ты бы мог помочь ей, – задумчиво сказал Федя. – Если бы ты был постарше и появился раньше…
– Не знаю, – Кешка, словно гадкое насекомое, придавил каблуком жвачку и, не говоря больше ни слова, сбежал вниз по лестнице.
Федя смотрел ему вслед полными слез глазами.
Несколько дней Алекс ждал, что Кешка заговорит с ним о смерти Гуттиэре. Кешка видел это ожидание также ясно, как другие люди видят спелое яблоко, лежащее на столе. И молчал. В конце концов, Алекс заговорил сам.
– Ты знаешь, что Гуттиэре умерла?
– Да.
– Ты не хочешь что-нибудь спросить или сказать мне?
– Нет.
Алекс тревожно моргнул и потер отчего-то вспотевший невысокий лоб.
– Что у тебя, черт возьми, там делается? Внутри? – для вечно спокойного Алекса тон был почти истеричным.
– У меня внутри – зима, – поежившись, негромко ответил Кешка.
– С этим надо разобраться. В конце концов… – пробормотал Алекс себе под нос. Кешка по-прежнему не выказывал никакого желания продолжить разговор.
И дом, и квартира выглядели вполне обычными. Пахло страхом, но Кешка уже привык к этому запаху, который почти повсюду сопровождал Алекса, и не обращал на него особенного внимания. В человеке, сидевшем на стуле посреди комнаты, было что-то странное, и Кешка, занятый разглядыванием обстановки и незнакомых ему предметов, не сразу понял – что именно. Так сложилось – вещи, окружавшие людей из мира Алекса, часто казались Кешке интереснее самих людей. Он не понимал – почему так, и многие свои интересы воспринимал как нечто объективное, идущее извне. Как погоду или тепло и холод.
На стенах квартиры висели картины (к ним Кешка уже привык и воспринимал, как остановленные кадры из телевизора) и еще жутковатые, но вместе с тем в чем-то привлекательные глиняные и деревянные маски, корчившие самые невероятные рожи. Все они каким-то странным образом напоминали хозяина квартиры. Кешка внутренне рассмеялся этому факту, поднялся до почти граничного для его мозга обобщения о том, что все вещи в чем-то похожи на своих хозяев, и наконец осознал странность позы и положения человека на стуле. Руки хозяина квартиры были связаны сзади и примотаны к стулу.
Кешка вздрогнул, не меняя позы и не поворачивая головы, осознал внимательный, направленный на него взгляд Алекса, и как-то разом понял: сейчас все кончится. Что кончится и чем именно – неизвестно, но само ощущение конца было необыкновенно четким и ясным. Таким ощущениям Кешка доверял сразу и безоговорочно. В лесу они были абсолютным и незаменимым условием выживания. Звери в своих поступках в основном руководствуются чем-то подобным. Люди, уверовав в силу аналитического разума, почти утратили способность пользоваться этим сохранившимся атавистическим механизмом. Кешка все еще оставался не совсем человеком.
– Знаешь, Придурок, вот этот кадр должен мне деньги, – лениво растягивая слова, произнес Алекс. Кешка тем временем пересчитал присутствующих и почувствовал место и состояние каждого из них. Четверо, не считая его самого и привязанного к стулу хозяина. У всех, кроме Алекса, почти полное отсутствие напряжения и слабый кровожадно-веселый интерес. Так мать-лисица, развалившись у норы на солнышке и лениво щурясь, наблюдает за тем, как ее выводок расправляется с принесенной уткой-подранком. – И почему-то не хочет отдавать. Надо его хорошенько попросить, – в голосе Алекса чувствовалось какое-то неадекватное ситуации чувство. Кроме того, что Алекс проверял его, Кешку… что-то еще… Но чего же он хочет?
– Попроси, ты лучше говорить уметь, – ответил Кешка, понимая, что слова Алекса обращены именно к нему.
– Да я просил, просил… – теперь в голосе ясно чувствовалась насмешка. – Да он, видишь ли, не понимает. Вот я и подумал, пусть лучше Придурок. Даром, что ли, тебя учили…
Кешка мельком глянул на хозяина квартиры и брезгливо поморщился.
Оскаленные желтоватые зубы, серые щеки, поросшие двухдневной щетиной, из угла губ стекает мутная капля слюны. Кешке не было до него абсолютно никакого дела. Он понимал, что хозяин квартиры играет в ту же игру, что и Алекс, и сейчас он – проигравшая сторона. Кешка был абсолютно равнодушен к их играм.
– Ты хочешь, чтобы я дрался с ним? – спросил он у Алекса. – Но у него связаны руки, и он старый, не может драться. Чего ты хочешь?
– Спроси у него: где то, что он мне должен? – подсказал Алекс.
– Где то, что ты должен Алексу? – послушно повторил Кешка, обращаясь к хозяину квартиры. Все присутствующие, кроме Алекса, приглушенно захихикали, и слегка переменили позы. Кешка внимательно отметил каждое перемещение.
– Для начала выбей ему пару зубов, – жестко сказал Алекс, и ленивая растяжка куда-то разом исчезла из его голоса.
– У него связаны руки. И он не может драться, – негромко повторил Кешка .
– Я сказал, Придурок! – рявкнул Алекс, а Кешка вдруг осознал еще одну, неожиданную вещь.
Они все боятся. Кроме всем известного страха, чей запах был хорошо знаком Кешке еще с лесной, звериной поры, есть еще один страх, запах которого он до сих пор не выделял, хотя и ощущал, как составляющую мира, в котором находился. Весь этот мир построен на очень несложном, хотя и весьма точном расчете: все боятся. Чтобы управлять им, нужно только верно рассчитать, кто чего боится. Так делает Алекс, и в его руках реальная сила, как у медведя, чей грозный рев заставляет припадать к земле всех лесных обитателей. А если расчет неверен? Тогда страх приходит к тем, кто управляет. Они все боятся, что другие перестанут бояться их самих.
Кешке стало смешно. Он вспомнил неуклюжие попытки близнецов запугать его самого и ясно увидел, что все это было лишь подражание Алексу, или кому-то подобному ему (Кешка видел уже достаточно алексов, и даже приблизительно научился отличать их калибр. Калибр «своего» алекса он оценивал как слегка выше среднего).
Не считая больше нужным сдерживаться, Кешка засмеялся своим беззвучным смехом, широко разевая рот и щуря глаза. Это было так странно, что все присутствующие на какое-то мгновение оторопели. Этого мгновения Кешке хватило, чтобы с места прыгнуть вперед, отшвырнуть двух стоящих у двери парней, отпереть дверь и выскочить на лестничную площадку. Запереть или хотя бы захлопнуть дверь он как бы не успел. Погоня прогрохотала вниз по лестнице, а Кешка, выждав несколько мгновений, осторожно вышел из-за распахнутой двери, бесшумно спустился вслед, и вышел через черный ход, который, на его счастье, имелся почти во всех старых домах.
Бегом поднимаясь по знакомой вонючей лестнице, Кешка со страхом думал о том, что по дневному времени в каморе может никого и не оказаться. Однако, дома были Тимоти и не сразу замеченный Кешкой Боян, который, прихворнув, лежал на диванчике, до шеи укрытый вытертым посередине пледом. Дура с радостным визгом кинулась Кешке в ноги.
– Что?! – шепотом спросил Тимоти, бросив беглый взгляд на лицо юноши.
– Все! – также кратко ответил Кешка.
– Я говорил! – не сдержался Тимоти и в его тусклых глазах плеснулось торжество. – Ничего у него не выйдет! Они за тобой гонятся? – Тимоти возбужденно захихикал и потер руки, словно мальчишка, собирающийся сыграть в казаки-разбойники.
Несколько мгновений спустя Кешка кивнул. Тимоти между тем, не дожидаясь ответа, уже напряженно думал, собрав в сеточку и без того морщинистый лоб.
– Дура… – начал Кешка, рассеяно почесывая обросшую спину прижавшейся к нему собаки.